Восточная миссия (сборник)
Шрифт:
Выполнению последней задачи посодействовали, как ни странно, сами гитлеровцы, соизволившие вдруг выпустить всех пленных родом с Западной Украины. Под такого вскоре стал «косить» и Петр, объявивший, что его фамилия Береза. Благо подчиненный, выдавший командира карателям, к тому времени был уже мертв – предателя задушили свои же по дороге к лагерю, расположенному вблизи роскошного памятника средневековой архитектуры – замка Любарта.
Подпольщики часто наведывались к военнопленным, перебрасывали за колючку хлеб, записки, наметанным оком выделяли из толпы кадровых офицеров, освобождению которых они уделяли повышенное внимание.
«Напишите все свои данные: звание, имя, отчество, фамилию», – однажды прочитал капитан на случайно обнаруженном клочке бумаги и, ни на что не надеясь, там же начеркал ответ – Петр Михайлович Береза.
«Ее звать Паша» – гласило следующее послание.
Немцы, после взятия Киева пребывавшие в особо добродушном настроении, предчувствуя близкий конец войны, откровенно закрывали глаза на все «шалости» подпольщиков, и Березин неожиданно оказался на воле.
Случилось это так. Уже в семь часов утра у ворот лагеря появилась стройная девчушка лет восемнадцати, кстати говоря, очень похожая лицом на его дочурку и, протягивая кусок хлеба, начала кричать:
– Папа! Папа!
– Паша! Пашенька! – не растерялся Петр.
– Вэр [88] ? – протянул улыбчивый немец лет двадцати пяти, впервые заступивший на охрану ответственного объекта.
– Вот… Вот он! Папа, папочка, милый! – продолжала орать юная незнакомка, отчаянно бросаясь на разделяющую «семью» колючку.
– Намэ [89] ?
– Петр! Петр Береза!
Солдат, которому девчушка успела всучить бутылку самогона, пошептался с унтер-офицером и открыл ворота!
88
Вэр – кто (нем.).
89
Намэ – имя (нем.).
На Полесье немцы практически не появлялись. В начале 1942-го довели до местной власти план: отправить в Германию столько-то людей, скота, хлеба и прочего – и «ауф видерзейн».
Ваврищук и Брюховец принялись рьяно выполнять приказ. Но местное население никак не хотело содействовать укреплению экономики Третьего рейха!
С заготовкой продуктов они более-менее справлялись, а вот с «живым товаром» неожиданно возникли сложности. И это после первых громких успехов первого года войны! Тогда безземельные крестьяне, привлеченные обещаниями повышения квалификации и престижной работы за хорошие деньги (реклама была размещена на многочисленных щитах, заполонивших оккупированные города и веси), сами осаждали территориальные управы, чтобы выехать за рубеж.
Но количество добровольцев быстро иссякло!
И полицаи принялись за остальных граждан. А среди тех, каждый первый если не родственник, то кум или друг!
Пришлось вызывать подмогу из соседних сел.
Потенциальных остарбайтеров вылавливали на полях и лугах, цепляли на шеи бирки с номерами и бросали в машины. Потом их никто не видел.
Чтобы избежать печальной участи, парни работоспособного возраста начали уходить в леса, девчата прятались по хуторам и погребам, а когда их все же находили – оказывали бешеное сопротивление: кусались, царапались, Однажды Юхиму чуть не выкололи глаза…
Но даже сбить людей в кучу – не означало успешно выполнить задачу. Ибо мобилизованные граждане все время намеревались сбежать. А когда не могли сделать это сами, им на помощь все чаще приходили украинские партизаны. Так вскоре стали называть себя те, кто не хотел безропотно подчиняться оккупантам. Никакой политики в их действиях поначалу не было. Повстанцы просто отбивали своих товарищей или невест, заворачивали обратно родительский скот. При этом сопровождавших обозы шуцманов они не трогали: заберут оружие, надают «подсрачников» – вот и вся «партизанка».
Украинскую милицию к тому времени уже разогнали. И Ваврищук с Брюховцом стали полновесными полициями. С формой и табельным оружием.
Однажды они в очередной раз решили проведать Павелко, тайно надеясь застать дома кого-то из «уклонистов» или, если снова не повезет, разжиться бутылкой самогона.
Двери открыл Клименко – они с дядей только что вернулись с поля.
– Ну, кто тут у вас старше четырнадцати? – за ученно процедил Юхим.
– Оксана двадцать седьмого, Иван двадцать пятого, – напомнил Ваврищук.
– Нет никого.
– А ты кто? – повышая голос, поинтересовался Брюховец.
– Андрей!
– И почему тебя нет в списках?
– Не знаю.
Сзади в дверях появилась грузная фигура дяди Коли.
– Какие люди? Добрый вечер, Василий, добрый вечер Юхим…
– Здоровеньки булы!
– Может, поужинаете с нами?
– Некогда нам…. Где твоя детвора? Степа, Ваня, Оксана?
– Степан – у деда в соседней деревне, девчата – в поле! Да вы зайдите в хату, али брезгуете?
– Нет, что ты? Зайдем, Вася?
– Чом бы й ни? Якщо жытнивка е… [90]
За щедрым столом полицаи подобрели:
– План у нас. А добровольно ехать в Германию никто не соглашается. Ты бы отдал нам, Николай Степанович, кого-нибудь из своих детей – мы бы и отцепились!
– А иначе уладить дело нельзя?
– Почему же? Можно… Только это будет стоить немного пеньонзов [91] , – по-польски потребовал откупного хитрый Юхим.
90
Жыто – рожь. Жытнивка – хлебная водка.
91
Пеньонзы – деньги (польск.).
– Так я дам – не волнуйтесь. И еще. Скажи старосте, чтобы вычеркнул их со списков. Вы, кажется, росли вместе.
– Договорились!
Покинув гостеприимный дом Павелко, разгоряченные самогоном полицаи решили наконец-то отреагировать на настойчивые просьбы националистически настроенных односельчан и нанести визит Березиным, которые, как и прежде, жили в бараке на околице села, реквизированном для потребностей офицерского состава Красной армии еще в 1939 году.
Наталки дома не было – она побежала за вечерним молоком для мамы. Елизавета Тихоновна лежала на кровати.
– Встать! – заорал Брюховец. – Ваша власть закончилась!
Предприняв невероятные усилия, женщина приподнялась.
– Я во власти никогда не была. Я – жена простого советского офицера.
Василию Ваврищуку твердость ее ответа почему-то не понравилась. Он размахнулся и со всей силы ударил прикладом своей винтовки по голове несчастной. Та ойкнула один раз – и замолкла.