Чтение онлайн

Сосед понял, что разговор не получается. Он еще немного повозился в кресле и наконец, устроившись, засопел. Внизу под крылом расстилался белый дымчатый пол из облаков, круглясь к горизонту. В глаза била ослепительная синь неба. Малюсенькая беленькая стюардесса, которую Ерожин сразу окрестил мормышкой, тянула по проходу тележку с минеральной. Ерожин закрыл глаза и притворился, что спит.

С Михеевым прощались в небольшом зале фонда Севы Кроткина в Гнездниковском переулке. Фоня лежал в дорогом дубовом гробу, приготовленный к последней своей презентации. Специалисты из ритуальной конторы дело знали. Лицо покойного дышало свежестью, на щеках застыл легкий румянец. Панихиду назначили на час дня.

Степаниду Федотовну и Фрола Ивановича, родителей Фони, Сева сам встретил на Ярославском вокзале. Кроткин год назад неделю гостил на родине Михеева, тогда и познакомился с его родителями. Степанида Федотовна не плакала. Только при выходе из вагона ткнулась в Севину грудь и застыла на мгновение. Водитель Кроткина подхватил допотопный дерматиновый чемодан и рюкзак.

— Не побей! Там банки с грибами, — предупредил Фрол Иванович и громко заплакал.

Плакал открыто, не вытирая слез и не обращая внимания на любопытные взгляды. Его с трудом довели до машины.

— Может, сто грамм? — предложил Сева, видя, что отец Фони нуждается в поддержке.

— Рано. Придет время, помяну, — ответил Фрол Иванович и, перестав потакать, уселся на заднее сиденье.

— Так всю дорогу, — пожаловалась Степанида Федотовна. — То молчит часами, то плачет в голос. Как эту страшную телеграмму принесли, взял ружье и в лес. Я за ним. Испугалась — руки на себя наложит. А он мне: «Не бойся, мать, грех на душу не возьму. Мне горе выводить надо. В лесу без народа легче. Ты ступай на станцию за билетами». И ушел. Пять часов ходил. Воротился за час до поезда. А мне каково ждать? Я уж и грибков для поминок из бочки достала и в банки закатала, и солонинки. Только пирогов с вязигой напечь не успела.

Долго тесто на дрожжах томить.

«О чем она? — подумал Кроткин. — У нее сына убили, а она пироги. Странные эти деревенские».

Степанида Федотовна дала волю слезам, только увидев покойного сына. Фрол Иванович, наоборот, у гроба не проронил ни слезинки.

В смешном сером в полосочку костюме с ватными плечами, верно, провисевшем в шкафу, что в деревнях зовут шифоньерами, от самой свадьбы до сего дня, молча поцеловал холодный лоб сына и одеревенело застыл.

Степанида Федотовна трогала Фонины руки, целовала их, ощупывала пальцами и губами лицо и мелко причитала:

— Кровинушка! На кого покинул?

До церемонии оставался час. Сева нарочно подгадал время панихиды, чтобы родители получили возможность побыть с сыном наедине. Оставив их, он вошел в свой кабинет, запер дверь и, открыв холодильник, добыл кусок ветчины, отломил и отправил в рот.

Есть Кроткин хотел всегда, и быстрая трапеза вовсе не означала, что он человек бесчувственный. Таинственная смерть Михеева его искренне печалила. Он вырастил работника, вложил в него уйму сил и средств. Вытянуть вологодского парня на уровень классного специалиста европейского уровня — и потерять!

«Как бы точно узнать, — размышлял Кроткий, вытирая пухлые руки влажной иноземной салфеткой, — сколько фунтов вез Фоня из Лондона в своем кейсе? — Вручив Стаховскому двенадцать тысяч, Сева все время возвращался к мысли: на сколько поляк его надул? Тысяч пять Фоню бы не прельстили. Жадный барон наверняка это прикинул. — Если я и переплатил, то не больше одной-двух тысяч», — успокоил себя Сева и, убрав остаток ветчины в холодильник, поглядел на часы. Затем открыл дверь и вышел в холл принимать соболезнования.

В Москве у Фони родня не проживала. Старший брат, моряк, месяц назад ушел на промысел. Телеграмму дали, но лов проходил далеко, и поэтому брата не ждали. Личных друзей Фоня в столице не завел. Фонд отнимал все время и силы. Прощаться с Михеевым приедут деловые приятели и партнеры Севы. Их ранг и количество покажут уровень Кроткина на сцене столичного бизнеса.

К половине первого начали съезжаться.

Вскоре возле особняка не осталось места для парковки. «Мерседесы», «Вольво», «СААБы» медленно подруливали и, закатив передние колеса на тротуар, замирали. Мягко хлопали дверцы иномарок, попискивали сигнальные системы, принимая охранные коды. Молодые мужчины в черных костюмах и галстуках, иногда в длинных плащах, неторопливо входили в распахнутые сторожем двери подъезда.

Женщин почти не было. Убийство бизнесменов стало делом обычным. Неся частые потери, представители новой буржуазии не могли пренебречь возможностью выразить кастовую солидарность. Цех богатых людей уже сформировался.

Сева дежурил возле входа в свой фонд. Пожимал руки, коротко благодарил за соболезнования. Боссы, не слишком близко знавшие Кроткина, присылали венки из живых цветов с посыльными. Крепкие ребята по-деловому выставляли их на лестнице и моментально исчезали. Холл и коридоры быстро заполнялись народом. Набирал силу запах дорогого мужского парфюма. Серьезные лица, тихий шепот.

О делах не говорили, но деловые встречи назначали.

Ровно в час Кроткин открыл двери маленького зала. Народ влился и, окружив гроб с покойным, смолк. Всем места не хватило, часть собравшихся осталась в холле и коридоре.

Увидев столько шикарных господ, Степанида Федотовна смущенно поднялась с колен и, пряча темные натруженные руки, схоронилась за мужем. Фрол Иванович не двинулся, не шелохнулся. Он словно никого не замечал. Ему виделся лес. Он с Фоней на последней охоте. С ними лайка Грэй. Четыре года назад щенка по-английски назвал Фоня. Михеевы мучались трудным иноземным словом. Фрол Иванович со временем освоил, а супруга так и не научилась.

Степанида Федотовна вышла из положения, переиначив Грэя в Грома. Собака откликалась на два имени.

Ритуальную паузу возле гроба нарушил Кроткин. Он начал говорить прощальное слово:

— Прости, друг. Мы тебя не уберегли. Но убийце не уйти от…

Фрол Иванович не слышал Севу. Ему слышался другой звук, щелкающий, томящий сердце охотника. Он слышал ток глухаря. Они с Фоней в тайге. Снег осел. Весна обнажила бурые хвойные плеши. Фрол Иванович и Фоня затаились, вслушиваются в тайгу. В руках ружья. Высокие хромовые сапоги смазаны медвежьим жиром. Снова долгожданный токующий призыв. Охотники рванули вперед. Снег обледенел, и корка хрустит. Но глухарь не слышит хруста, когда токует. Поэтому его и зовут глухарем. Когда он поет свою песню любви, забывает обо всем на свете.

Сева закончил говорить и отошел. Его сменил директор комбината Стариков. Тот вспоминал долго и дотошно, как Фоня помогал с переоборудованием пяти цехов. Как снимал разногласия с за рубежными партнерами, как экономил заводские деньги.

Фрол Иванович не слушал. Он оставался там, с Фоней в тайге. Вот они короткими перебежками крадутся к высокой старой ели. Глухарь затих. Фрол слышит взволнованное дыхание сына. Лесной петух не почуял опасности, защелкал снова. И опять рывок. Уже близко. Наконец, на сером предрассветном небе сквозь кружево ветвей проступает темный силуэт птицы. Одновременно из двух стволов с грохотом метнулось пламя. Глухарь на мгновенье замер, затем качнулся и, ломая своей тяжестью высохшие сучья, рухнул вниз. Грэй, сдерживая до выстрела весь свой собачий азарт, остервенело брешет и бросается к добыче. Фрол Иванович выхватывает у него теплую, еще трепещущую дичь, и они с Фоней, оглашая тайгу победными криками, прыгают, как дикари.