Чтение онлайн

— Я на тебя не в обиде, — сказал Клеврец спокойно. — Ты не думай. Просто в том эпизоде ты оказался удачливей.

Милов промолчал.

— Хотя и зря, — продолжал Клеврец. — Я ведь и тогда пришел к тебе с деловым предложением. И не собирался причинить тебе никакого вреда.

На этот раз Милов пожал плечами:

— Откуда мне было знать, что собираешься сделать ты — технет…

— Относительно технетов ты, кажется, уже разобрался? — спросил Клеврец.

Милов, немного подумав, кивнул:

— Думаю, что да.

— Значит — понял, что это — не наука и не техника. Немного медицины — и много политики. Ты и сам успел побыть технетом, хоть и недолго, верно? И ничего страшного с тобою ведь не случилось?

— Пока не знаю, — сказал Милов.

— Да знаешь, знаешь. Теперь послушай. Ты собираешься отплыть. Можно, конечно, задержать тебя — хотя бы попробовать. Твои люди уже ушли, ты один. Но я этого делать не стану. Я только предложу тебе другой вариант.

— Слушаю, — сказал Милов.

— Сперва проинформирую: если ты отплывешь вместе с грузом, который так усердно курировал все последние дни, в неизбежном международном скандале твое имя будет упоминаться не раз и не два. В результате тебя никогда уже не привлекут к выполнению какой бы то ни было задачи. Даже свои не привлекут. Гарантирую. Потому что я в курсе всех дел. И знаю — и ты теперь знаешь, что при всем желании не сможешь ничему помешать и ничего предотвратить.

— Ну, допустим, что так, — сказал Милов едва ли не равнодушно. — Что же предлагаешь ты?

— Предлагаю остаться. Мы помним тебя как специалиста. Твоя жизнь, по сути дела, прошла здесь. Почему бы тебе и не дожить ее в знакомых условиях, имея хорошую работу по специальности?

Он сделал паузу, ожидая, видно, ответа. Милов промолчал. Тогда Клеврец заговорил снова:

— У вас такой беспорядок, что в ближайшие годы, а может, десятилетия ничего не изменится к лучшему. У нас пока тоже не рай, но мы — маленькая страна, и нам помогают куда больше; так что мы заживем нормальной жизнью раньше вашего. Здесь ты застанешь эту жизнь; там — не успеешь. Все же приходится считаться с календарем, не так ли?

— Несомненно, — подтвердил Милов.

— Полиция — везде полиция, пусть даже здесь она называется Системой Порядка. Называться можно как угодно… А работать легче: технеты — я имею в виду маленьких технетов — контролируются гораздо легче. Поверь мне: я уже успел в этом разобраться. Но ты-то станешь не маленьким технетом; получишь тот уровень, какого достоин. За это могу поручиться.

Милов усмехнулся:

— Интересно, а твое начальство думает так же?

— Мое начальство думает так же. Ты же не думаешь всерьез, что я делаю тебе такое предложение и даю обещания от своего имени, как частное лицо?

— Не думаю, — сказал Милов искренне.

— Надо ли еще тебя уговаривать?

— Ты рискуешь, — сказал Милов. — Я ведь могу согласиться только ради того, чтобы внедриться…

— Конечно, такая вероятность есть. И какое-то время ты будешь испытывать некоторые неудобства: тобою будут интересоваться. Но это пройдет. И делаться это будет с максимальной деликатностью.

Милов кивнул и улыбнулся:

— Спасибо, коллега.

— Ты согласен?

— Ты же заранее знал, что я не соглашусь.

— Ничего подобного. Ты всегда умел логически рассуждать. И твоя хваленая порядочность не пострадает: ты сейчас не на службе, никому ничем не обязан…

— Все верно. И все-таки — нет.

— Объясни.

— Две причины. Первая: да, я прожил туг долго. Но это не моя страна.

— Это не логика, а лирика.

— И вторая. Не хочу жить среди каннибалов.

— Мы — каннибалы?

— И всегда были такими. Во все времена обожали пожирать своих. Вы людоеды, Клеврец. Живя здесь, я как-то притерпелся к этому. А потом увидал со стороны — и мне стало не по себе. Вы потому и стали технетами, коллега, что это снимает последние сдерживающие моменты: у технетов совести не должно быть по определению. А у вас ее никогда и не было; амбиции — были, и громадные, и сейчас они никуда не девались, а вот совести не было; я говорю о массе, конечно, единицы были порядочными и здесь. Но очень хорошо, что вы перестали выдавать себя за людей. А я хочу помереть человеком — как жил…

— Ты нас оскорбляешь, Милов.

— Да брось. Обидно, конечно, слышать такое, но правда не есть оскорбление.

Сейчас они разговаривали уже на ходу. Милов медленно шагал к пароходу, Клеврец не хотел отставать.

— Я ведь могу задержать тебя сейчас, — предостерег Клеврец. — И тогда разговаривать придется с другой позиции…

— Остерегись, Клеврец, — сказал Милов. — Ты ведь не умеешь плавать.

Он стоял рядом со сходнями, и Клеврец не сделал попытки удержать его.

— Прощай, — сказал Милов. — А знаешь, тут будет очень хорошо со временем.

— Я же говорил!

— Когда вы перегрызете друг друга. А люди останутся. Они ведь тут есть и сегодня.

— Люди! Такие, как Орланз?

— Нет, — сказал Милов. — Не такие, как Орланз.

(1 час 30 минут до)

Берег уже скрылся из вида. Милов стоял на корме, опершись на релинг, и хмуро смотрел на спокойную поверхность. На душе было скверно. Не получился даже и авантюрный пиратский вариант. Все должно было уже закончиться, а вышло так, что только начиналось на самом деле… Начиналось, чтобы совсем скоро завершиться уже окончательно-и плохо, так плохо, что хуже не бывает. Сейчас Милову даже не казалось самым страшным то, что погибнет вместе с ракетами и кораблем и он сам; плохо было потому, что он не привык проваливать задания, обманывать надежды, однако именно так получалось теперь. И предстоящая гибель казалась чуть ли не заслуженным наказанием за плохую работу.

А впрочем — разве игра совсем уже окончилась?

Отодвинув рукав, он взглянул на часы. Еще почти полтора часа оставалось до взрыва. Восемьдесят шесть минут. Даже при выполнении сложных задач приходилось укладываться и в меньшие сроки…

Что же мы имеем на сегодняшний день и час? Давай-ка разберемся хладнокровно.

Он снова попытался спокойно оценить положение.

Контейнеры были надежно укреплены в неожиданно просторном трюме, люк закрыт, затянут брезентом; южане, побыв недолго на палубе, спустились вниз: погода их не привлекала. Пассажирских кают на пароходе не было, но место нашлось для всех. Хотя капитан, небритый и, похоже, не выспавшийся как следует, счел, видимо, ниже своего достоинства знакомиться с сопровождавшими груз людьми, ими все же занялся один из помощников, а может быть, и единственный, черт его знал, — и указал, где можно будет поспать. По-морскому ранний обед уже давно прошел, но был обещан ужин, и оставалось только дожидаться его. Милов прикинул: похоже, что скоро они покинут территориальные воды. И придет пора доложить Орланзу, что все проходит благополучно…

Милов вытащил из кармана сверток. И тут же засунул обратно: рядом с ним остановился кто-то из экипажа; одеты люди на пароходе были как попало, и невозможно было угадать, кто есть кто. Не капитан — в этом Милов был уверен, А впрочем — не все ли равно? Милова они не интересовали.

Что можно сейчас практически? Оставалось полтора часа. Всего-навсего девяносто минут до того мгновения, когда сработают устройства самоуничтожения ракет; этот тип был снабжен ими как раз в предвидении ситуации, когда ракеты останутся без технического обслуживания на время, превышающее допустимый срок. Ракеты должны были уничтожиться тихо и мирно, не грохоча, не выбрасывая ничего в воздух — просто что-то растворилось бы, что-то замкнулось, произошли бы некоторые химические реакции — и каждая ракета сделалась бы не более опасной, чем какое-нибудь полено.