Чтение онлайн

Ей рисовалась такая картина. Где-то там далеко за синими степями, в огромном светлом городе жил ее сын. Он так сумел себя поставить, проказник, что его стали уважать Ленин и все большевики, — и он вошел в их компанию и стал жить с ними в большой дружбе. И верно уж он им сказал, что есть в деревне у него мать, которую он любит. И не хочет он, чтобы она маялась день-деньской, стирала и мыла за кусок хлеба у богатых соседей, ходила за их скотиной и убирала их хлеб. Верно он им это говорил. И они ему велели привезти мать в город, устроить ее на фабрике и облегчить ей жизнь.

«Что-то уж очень весел был сын в последний раз», думает она, сама невольно улыбаясь. Такой веселый и обходительный, что редко найдешь. И, главное, рассмешил ее до упаду. Рассказал, как они офицерскую кухню отбили, а в ней целая свиная туша варилась. Ух, и смешно же было, как подумаешь только, офицерики полакомиться собирались, ложки готовили. А они тут как тут, пожалуйте на выход.

И смеется тетка Галина тихим, блаженным смехом.

Ну, так и есть. Опять соседки идут. Только их не две. а целых четыре. Галина недовольна, что ее оторвали от приятных воспоминаний о сыне. Они сейчас же начнут говорить, что вот связался ее сын с большевиками, пропал и наверно убит. Вот у них дети спрятались, куда следует, а теперь появились, когда опасность миновала. Растревожат они ее, эти старые ведьмы, им только и делов, что судачить. Она им, волнуясь, будет говорить, что сын мог и не погибнуть и зря они каркают. Мог он, например, сесть на корабль и погнаться за генералом и до тех пор гнаться, пока не догонит его в каком-нибудь океане. А разве легко земной шар весь объехать. Для этого немалое время нужно. Может быть десять лет проездит.

Но сегодня соседки входят возбужденные, окружают ее со всех сторон и начинают кричать. Кричат они о том, что скоро в сельский совет будут выборы и хочет туда деревенская гольтепа провести Ивана Галактионова Мотовиленко, председателя ревкома. Разве с этим можно согласиться? Довольно, и так помудровал этот учителишка проклятый. Все заборы поломал, когда Сиваш «красные голодранцы» переходили. С этим нужно бороться и в сельский совет проводить уважаемых людей. Кубариха кричит: «Антипенку например». Антипенко кричит: «Кубаря Василия Севастьяновича». Жена Гарасюка предлагает Харлова, а Марина Харлова за Гарасюка. И вот они обходят сейчас деревню и агитируют. Они говорят, кто же лучше о бедняках позаботится, как не состоятельные мужики. Афанас Максимыч Гарасюк, например, и урядником был, уважаемая фигура, и порядок знал.

— Надо тебе, Галина Федоровна, тоже свою судьбу понять и против Мотовиленки биться — многоголосо убеждают они ее.

Галина, выслушав их, тихо проговорила:

— Если бы сынок мой здесь был, верно уж он за Мотовилeнку бы голос подал.

Взбешенные соседки начали кричать на нее, поносить ее и ее сына, «смутьяна окаянного», и мужа, который не сумел ничего нажить и мать ее, «побирушку паршивую». Они не перестали галдеть даже на улице, стояли у забора и угрожали, что она еще пожалеет, в ногах намолится, но будет поздно.

Ветер дует с востока. Он гонит воды из Азовского моря в Сиваш. Еще сегодня днем Сиваш бороздили крестьянские мажары. Крестьяне возили продавать в Армянск продукты. Утром вернулся оттуда же Мотовиленко, ездивший договариваться о присылке на завтра делегации на торжество выборов в первый сельсовет. Кстати, он пригласил оркестр квартировавшего в городе красноармейского батальона на случай выступлений бело-зеленых банд, которые кое-где еще укрывались в Крыму и могли проскользнуть на просторы Украины, где тоже еще бродили махновские волки. Пересекла Сиваш и расписная тачанка Кубаря, привезшая из города попа. Поп этот семинаристом приезжал в село на летние каникулы к своему дяде, приглядел себе жену, дочь Кубаря, и как только получил приход, сейчас же обвенчался. Теперь он приехал к своему тестю в гости, а может быть и был вызван им из каких-нибудь своих соображений. Привез его сын Кубаря Остап, тот самый, который скрывался во время всех боев, потрясших село. Говорили, что он просто-напросто служил у белых и вернулся восвояси, когда их разгромили, но правды тут трудно было доискаться.

Если бы попу понадобилось завтра уезжать, он не мог бы пробраться ближней дорогой через Сиваш, а должен был бы делать большой крюк и возвращаться через перешеек. Ветер нагнал много воды, и теперь, пожалуй, дорога надолго испортилась.

Вечером у Кубаря шел пир горой. Собрались приятели богатеи. Окна были ярко освещены. Тетка Галина чувствовала праздничную суету у соседей. Ее не пригласили стряпать на кухне, как раньше.

Теперь она работает сторожихой в ревкоме.

Сегодня в оконные щели хаты напевает ветер, слышно, как он с огромной силой набрасывается на стены, как-будто хочет повалить. Не так уж много нужно, чтобы разрушить маленькую хатку Моторной. После каждого такого ветра ей приходится поправлять крышу, ветер делает резкие проборы в старой соломенной настилке.

Тетка Галина лежит на постели, но спать не хочется. Сейчас ее занимают такие мысли. Нужно ли ей обучаться грамоте, как предлагают в ревкоме, или отговориться, чтобы над ней не смеялись в селе. Она, пожалуй, не чувствовала в ней надобности. Но сейчас Иван Галактионович ей говорит: «Вот что, тетка Галина. Тебе приходится работать в советском учреждении. Каждый работник должен быть грамотным. Я тебе советую записаться в кружок в школе». Она указывала ему, что сорок четыре года она была неграмотной, а теперь может осталось и жить-то ей лет десять-пятнадцать. «Вот еще доводы! — отвечал он ей. — Профессора, понимаешь, профессора и те учатся до старости, а ты говоришь». Она теперь и не знает, как ей быть. Верно, придется все-таки согласиться.

Она вдруг вскакивает с постели, накидывает на плечи шаль и бежит на улицу.

Ветер затушил все звезды. Ее обдает ночным холодом, шаль вырывается из рук и треплется на спине, как крылья. Она выходит со двора на улицу, поворачивает направо. В хате Кубаря еще не погашен свет. Все другие хаты темны. Если бы не этот свет у Кубаря, трудно было бы вообразить, что вокруг стоят дома. Только приглядевшись, их можно заметить. Тетка Галина осторожно двигается вдоль улицы. Она проходит мимо сельской лавки. Здесь улица расширяется, образуя как бы маленькую площадь, Моторная пересекает ее наискось и приближается к ревкому. Она тихо подходит к нему, с той стороны, где здание соприкасается с хатой Мотовиленко. У крылец останавливается и успокаивается. Замок висит на своем месте. А она-то думала, что забыла его запереть.

Тетка Галина хотела присесть на крыльце, как делала это иногда в спокойные ночи. Но сегодня зверский холод. Ветер гуляет по селу; то бросается под ноги, то толкает б спину, бьет, как бил в детстве свернутой холстиной отец.

Ветер — враг этих открытых мест.

Она слышит шаги и думает, что это ветер. Слышит голоса, — тоже ветер. Булькает вода за углом — ветер. Звякает стекло — ветер. Все это — ветер, что движется, шелестит, шепчет, ударяет, скребет, звякает в эту глухую, темную ночь.

Но за утлом слишком ясно булькает вода. Моторная недоумевает, откуда она льется. Дождя давно не было. Стоит сушь. Ветер не взорвал ни одной тучи, закрывшей небо.

«Это не вода, это чавкает корова во дворе Ивана Галактионовича», думает она.

Но у него нет коровы. Значить, это — ветер! Ударяется стекло о дерево — ветер. Чиркают спички — ветер. Разговаривают…

Это — не ветер.

Она слышит глухой возглас:

— У, черт! Которую порчу…

Останавливается на углу, дрожа и немея. Чиркают, чиркают, чиркают. Вспыхивает огонек. Гаснет. Сверкнет искра, как светляк, и снова темно.

— У, черт…

Наконец спичка загорается.

Она видит дрожащий огонек, зажатый в руке.

Угол деревянной стены.

Две тени. Две спины.

Вскрикивает и бежит к ним. «Горим», хрипит она. Но это же воет ветер, это шелестит солома на крышах хат. Ничего не слышно, ничего не слышно в этом глухом простенке. «Горим!». К ней подскакивают и ударяют четвертью по голове. Звон стекла. Падение тела. Но это опять ветер, это он, враг здешних мест, поет, шелестит, звякает, ударяет, стонет, движется, бежит.