Чтение онлайн

О нашей ситуации знала лишь хозяйка, которую мы попросили никому не говорить. Страх заставляет держаться от всех в стороне. За это соседи невзлюбили нас с первого дня. Сломанные жизнью женщины до сих пор с недоумением смотрят на наши изнемогающие, но гордые лица и не могут понять такого поведения. В доме обитают три семьи приехавшие из самых разных уголков страны. У каждой есть своя история и своя трагедия. В будущем мы узнаем, что одна из них медсестра, убежавшая из дома с женатым мужчиной. Но мы и не смеем ее осуждать. По традиции она считается второй женой. И каждый вечер она собирает остальных соседок в кружок под дверьми для душевных бесед. Ей около тридцати пяти, но ее говор звучит так как будто ей все пятьдесят. Звонкий голос дополняет острый язык и чеканенный говор. За одну минуту эта женщина может произнести не менее ста слов. Но ее внушительный облик в основном состоит не из бесконечного говора, а ее мясистых рук и широких плеч, но все-таки голос дополняет ее цельность и показывает точный прототип рабочей женщины стойких убеждений. Как и все женщины она имеет любящее сердце для своих родных и чуть ли не упивается мужем и пятилетней дочерью. Каждый раз проходя мимо я невольно слышу как она говорит: — Я обожаю его.

Но когда мужчина приходит с работы у них начинаются такие распри, что мы от страха забиваемся в угол. После чего он уходит из дома и возвращается уже пьяным. Хозяйка каждый раз недоумевающе спрашивает, почему она позволяет мужу пьянствовать. На что всегда приходит ответ. — Я ничего не могу поделать. Хоть он и бросил жену, но детей он не может оставить. И все свои деньги посылает им, а он знает, что такое зарабатывать деньги. Но не знает им цены. Может быть все это от доброты. Вот и приходиться каждый раз напоминать ему, что тут у него тоже есть дочь.

Однако в последнее время в центре внимания чаще оказываемся мы, а не ее буйный муж.

Шептания проносятся, когда мы разбитые возвращаемся с работы. Нас пару раз приглашали в компанию, но каждый раз мы отказывали, тем самым вызвав всеобщую неприязнь. Возможно эта женщина думает, что мы презираем ее или пытаемся выделиться в глазах у хозяйки. Но откуда ей знать наше душевное состояние. Больше всего ее раздражают наши опущены глаза. И в течение каких-то пяти дней о нас начинают ползти слухи. После этого обращение хозяйки к нам изменяется. Она начинает более сосредоточенно напоминать о сроках выплаты и каждый раз недоверчиво оглядывает меня. Призраки прошлого и настоящего давно бы свели меня с ума, если бы не инстинкт выживания. И я стараюсь держаться спокойно хотя в каждый раз трепещу от мыслей, что быть может она уже нашла наших соседей.

Прошла первая неделя, а мои страхи к счастью не оправдались.

Работа только-только начинает набирать обороты. Наши руки до этого не приспособленные к физическому труду терпят сильные муки. Иногда боль доходит до того, что я не могу спокойно прикасаться к чему либо. Наши метла быстро изнашиваются и к концу недели превращаются в тонкие палки. Но мы все равно придерживаемся бодрого духа, вспоминая ту страшную ночь в больничной беседке и продолжаем подметать.

От утомления мы перестаем кого либо замечать. Иностранцы больше не забавляют нас. Индусы меркнут, а турки раздражают. Все наши мысли охвачены заботой о содержании чистоты своего участок.

Мы двигаемся с одного направления в другое и снова обратно, как заводной механизм. И начинаем посещать работу как некий храм, постоянно думая о ней, переживая и молясь. Но есть еще одно, что не позволяет нам превращаться в роботов — это мысль о том, как выжить до следующего месяца. В четверг Холида Зокири сообщает нам о предстоящей свадьбы своей младшей дочери. Так что, — говорит она, — постарайтесь поработать на славу. Нам нужно помыть подъезд и если вы согласитесь, тогда я заплачу вам двадцать сомони.

Наши последние деньги ушли на покупку чашек без которых мы не могли заваривать чай. И сейчас это предложение сравнивается с благословением небес. Нилу тут же соглашается и мы продолжаем работать, но еще с большим старанием, изливая свою радость на мётлах. Мы порхаем и за несколько дней очищаем не только двор, но и вымываем все скамейки и столы во дворе. Вернувшись домой молча съедаем лапшу с хлебом и тут же ложимся спать. Во сне голод чувствовался меньше. Но последние два дня не осталось и лапши. Остается пить только горячий чай с тем же благословенным хлебом. И несмотря на крайнее истощение в субботу мы спешим на работу. Но голод мучает как никогда в жизни. Когда истощение доходит до предела человек теряет самообладание. Душа просит пощады прекратить эту муку, но тело ничего не может поделать. Слюни всё больше и больше появляются во рту, желудок начинает жечь себя своим же соком и рассудок теряется. Уплывают чувства опоры, покидают силы и остается лишь невыносимое чувство голода. Это самое страшное, что может пережить разумное свободное существо умеющее мыслить и чувствовать. Даже звери бояться голода, потому что они знают — весь смысл жизни в пропитание. Дойдя до работы мы не осознаем что делаем. Руки сами тянутся к тряпкам, понимая, что это единственное наше спасение.

Подъезд был вымыт, и блестел, когда счастливая невеста спустилась под музыку к жениху. По обычаю Зокири бросает конфеты, когда невеста проходит по красной дорожке и все мальчишки начинают собирать их. Я хочу подбежать и тоже собрать несколько штук, но слишком истощена, чтобы двигаться так быстро. Мы сидим на скамейке опустив руки и сгорбившись терпеливо ждём пока нам не заплатят. Шум и веселья круживший вокруг двора не трогают нас. Мы словно за стеклом, невидимые и не замечаемые ни кем, только дышим глубоко и вдыхаем тяжко. Молодые девушки ищущие уединение для свежих сплетен подходят, садятся рядом, но заметив нас тут же брезгливо убегают. Мне даже смешно видит, как они боятся нашего вида. Когда-то и я боялась, — мелькает мысль. Нилу опускает голову на железный стол и засыпает, но я продолжаю ждать. Жду наших заработанных денег. Стихает музыка и машины постепенно увозят гостей в ресторан. Нилу поднимает голову и спрашивает.

– Еще не заплатила?

— Нет, — отвечаю я.

— Тогда придётся подняться на верх.

Я встаю и плетусь к подъезду. Поднявшись на второй этаж стучу в дверь, но никто не открывает.

Может у меня не осталось сил? — думаю и начинаю заново стучать. Но по-прежнему внутри тишина. Вернувшись объясняю Нилу, что никто не открывает дверь и она снова опускает голову.

— Я все равно буду ждать.

— Не надо, — отвечаю я, — давай лучше уйдем. Нас просто забыли.

— Нет я буду ждать, а ты если хочешь, возвращайся одна.

Я не смогла оставить Нилу в таком отчаянном и бессильном состояние и молча сажусь рядом.

Впервые мы просто сидим без дела, не думая о мётлах, взглядах и осуждений.

Жители проходят в недоумение и презрительно оглядывают нас. Тем временем ветер начинает то усиливаться, то стихать облака убегают думая где лучше пролить свои прохладные капельки.

Мы сидим мечтая поскорее взять свои деньги и купить горячий хлеб и сливочное масло. Я уже предвкушаю тот блаженный миг, когда возьму в руки свежий ломоть ароматного хлеба намазанного тонким слоем золотистого масла и подношу ко рту. Но вдруг мои мечты нарушает голос.

— Почему вы бездельничайте?

Оборачиваюсь и вижу ту самую худощавую женщину.

— Немного устали, — отвечает Нилу.

— Ну да понимаю, сама тоже умираю от усталости.

Я смотрю на ее твердый стан и улыбнувшись говорю.

— Но мы устали больше вас.

— Больше меня никто не устает, хотя ваш вид и впрямь уставший. Не уходите пока, я сейчас вернусь.

Она исчезает под аркой и вскоре с балкона кричит нам.

— Дворники, подойдите сюда.

Мы подходим под ее окно, и она бросает нам пакет.

— Там еда, поужинайте!

Я судорожно поднимаю пакет с земли и увидев внутри макароны от радости чуть не плачу.

Мы тут же садимся на скамейку и забыв помыть руки начинаем есть. После пятого глотания я вдруг опомнилась и на минуту вижу себя со стороны. С той жадностью и ничтожеством с которым мы ели не сравним ни с чем. Мне становится стыдно. Где мои прошлые манеры, — думаю я, — неужели мы дошли до безумия?

Нилу видимо тоже опомнилась и посмотрев на меня спрашивает.

— Почему не ешь?