Чтение онлайн

Советскую службу безопасности интересовал бесценный опыт ФБР в борьбе с оппозицией и радикалами. Сотрудники вашингтонской и нью-йоркской резидентур КГБ активно приобретали книги об организации Гувера, скрупулезно собирали публикации о методах и приемах ФБР. Потом в Москве, в управлениях КГБ, внимательно изучали эти источники. Ищущие умы, зарядившись информацией из-за океана, открывали новые пути в разведывательном и контрразведывательном деле.

Гувер никогда не произносил слово «интеллигенция». Он говорил: интеллектуалы, либералы, демократы, радикалы, коммунисты, «красные», «розовые», левые, правые, «яйцеголовые», писатели, учителя, киномастера. Но употребляя эти слова, он всегда исходил из политико-сыскного принципа. И однажды выразился: «Мы будем судить об этой публике по тому, что она думает».

Беспокоили его особенно известные, популярные деятели, люди искусства и литературы. О чем думают, чем дышат, кому симпатизируют, с кем общаются, к чему призывают? Это важно, считал он, потому что, во-первых, известные люди влияют на публику, и, во-вторых, потому, что политики и государственные чиновники любят с ними дружить и делится всякой информацией.

Объектом его интереса среди известных был Чарли Чаплин, режиссер и актер мирового класса. ФБР зацепило Чаплина после премьеры его нашумевшего фильма «Великий диктатор». Едкая, но и талантливая сатира на Гитлера сделала эту картину архисоциальной. Чего стоит одна речь из «Диктатора»: «Жизнь может быть свободной и прекрасной, но мы сбились с верного пути. Алчность отравила души людей, разделила мир ненавистью, ввергла нас в страдания и кровопролитие... Машины, которые дают изобилие, оставили нас в нужде. Наши знания сделали нас циничными, наша рассудительность сделала нас холодными и жестокими. Мы слишком много думаем и слишком мало чувствуем. Нам нужна человечность больше, чем машины; и больше, чем рассудительность, нам нужны доброта и мягкость. Без этих качеств жизнь превратится в одно насилие, и тогда все погибло... Давайте бороться за мир разума, за мир, в котором наука и прогресс создадут всеобщее счастье! Солдаты, объединимся во имя демократии!»

Солдат призывают объединиться, тянут в политику, да еще на фоне каких-то рассуждений об алчности, отравляющей души! Это было что-то новое для Америки. Смелая речь легла страницей в досье ФБР.

А Чаплина стали приглашать на митинги. Он страстно выступал, обличал фашизм и организаторов войны. И он оказался первым, кто призвал правительство США открыть второй фронт. Его симпатии к сражающейся коммунистической России были столь искренни и велики, что заражали публику верой в победу русских.

Либералов и ФБР шокировало в речах Чаплина обращение «товарищи»..

— Именно так я и хотел сказать — товарищи! Надеюсь, что сегодня в этом зале много русских, и, зная, как сражаются и умирают в эту минуту ваши соотечественники, я считаю за высокую честь для себя назвать вас товарищами.

Шокировали рассуждения о коммунистах.

— Коммунисты такие же люди, как мы. Если они теряют руку или ногу, то страдают так же, как и мы, и умирают они точно так же, как мы. Мать коммуниста — такая же женщина, как и всякая мать. Когда она получает трагическое известие о гибели сына, она плачет, как плачут другие матери. Чтобы ее понять, мне нет нужды быть коммунистом. Достаточно быть просто человеком. И в эти дни очень многие русские матери плачут, и очень многие сыновья их умирают.

И наконец шокировало бескомпромиссное требование:

— Сталин этого хочет, Рузвельт к этому призывает — давайте и мы потребуем: немедленно открыть второй фронт!

А дальше, как вспоминал Чаплин, «в результате моих выступлений за открытие второго фронта моя светская жизнь постепенно стала сходить на нет. Меня больше не приглашали проводить субботу и воскресенье в богатых загородных домах».

Тогда ФБР и разыграло с Чаплином тонкую блестящую интригу. Подружка нефтяного миллионера Пола Гетти, некая мисс Берри, выразила желание познакомиться с выдающимся режиссером. Красивая молодая женщина с соблазнительной фигурой и впечатляющей грудью не могла не привлечь внимание Чаплина. ФБР знало о его разнообразных сексуальных увлечениях и вкусах. Начавшийся роман резво пошел в гору — эта яркая особа будто прилипла к Чаплину. Скоро он ощутил жгучую потребность отделаться от нее, но не тут-то было. Она ошарашила признанием, что беременна и у нее нет средств к существованию. Он расхохотался от столь неприкрытой банальности.

А через несколько дней газеты закричали аршинными заголовками: «Чаплин, отец неродившегося ребенка, добился ареста матери, которую оставил без средств!» Написать такое в пуританской по тем временам Америке подписать человеку приговор. Пресса раскручивала Чаплина как гнусного злодея. А судебные власти всучили ему иск о признании отцовства.

И Чаплин, обращаясь к этой ситуации, вдруг пишет в своих воспоминаниях: «Тут я должен сказать несколько слов о Дж. Эдгаре Гувере и его организации. Мое дело разбиралось в федеральном суде, и Федеральное бюро расследований приложило к нему руку, стараясь добыть хоть какие-нибудь улики, которые могли бы пригодиться обвинению. Много лет тому назад я как-то познакомился с Гувером. Если вам удавалось освоиться с жестоким выражением его лица и со сломанным носом, Гувер мог показаться даже приятным... И вот теперь, спустя несколько дней после предъявления мне обвинения, я увидел Гувера в ресторане Чезена. Он сидел неподалеку от нас с Уной (жена Чаплина. — Э. М.) со своими сотрудниками из ФБР. За его столиком сидел и Типпи Грей, которого я еще с 1918 года по временам встречал в Голливуде. Грей довольно часто появлялся на голливудских приемах — этакий не внушающий доверия тип, но всегда веселый и с неизменной пустой улыбочкой, которая почему-то раздражала меня. Я считал его просто повесой, каким-нибудь статистом в кино. Но тут я никак не мог понять, каким образом он очутился за столиком Гувера. Когда мы с Уной встали, собираясь уйти, я обернулся, как раз когда Типпи Грей посмотрел в нашу сторону, и наши взгляды встретились. Он уклончиво улыбнулся. И тут мне сразу стало понятно неоценимое удобство такой улыбочки. Наконец наступил день суда... Я взглянул на федерального прокурора. Он читал какие-то бумаги, делал записи, с кем-то разговаривал и самоуверенно посмеивался. Типпи Грей тоже был здесь — он то и дело украдкой поглядывал в мою сторону и улыбался своей ни к чему не обязывающей улыбочкой».

Но еще до суда анализ крови показал, что Чаплин не мог быть отцом ребенка. Суд тогда вынес приговор: невиновен.

Но гроза не миновала. Кто-то настойчиво и ловко «работал по Чаплину». «Неужели ФБР?» — ловил он себя на мысли, когда оказался втянут в новые события. Пользуясь юридической казуистикой, адвокат этой женщины сумел передать вопрос об опекунстве над ребенком в суд, который мог теперь требовать с Чаплина деньги на содержание дитя. И суд на сей раз вынес приговор не в пользу режиссера.

Пресса продолжала гнать волну антипатии. Тут еще последовало приглашение явиться для показаний в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. События вокруг него нарастали как снежный ком. Когда через несколько месяцев у него вышел фильм «Месье Верду», нью-йоркская «Дейли ньюс» била наотмашь: «Чаплин прибыл в Нью-Йорк на премьеру своего фильма. Пусть только этот «попутчик красных» после всех своих подвигов посмеет устроить пресс-конференцию — уж мы зададим ему два-три нелегких вопроса».

По наводке ФБР против него начали работать ультраправые организации США. Здесь тон задавал «Американский легион». «Чаплин — попутчик красных», «Вон из нашей страны чужака!», «Чаплин — неблагодарный! Он прихвостень коммунистов!», «Выслать Чаплина в Россию!» — с такими лозунгами стояли пикеты у кинотеатров.

И Чаплин решается уехать в Европу.

— Правильное решение, — сказал Гувер, узнав об этом.

ФБР добилось своего — выдавило из страны интеллигента, думавшего не по-американски, не по-гуверовски. И сделала это мастерски. Ему создавали ситуации — он принимал решения, которых от него ждали. На удивление, интересы ФБР совпали с интересами прогерманских организаций в стране, считавших Чаплина после фильма «Великий диктатор» и ораторских призывов к открытию второго фронта настоящим врагом. И эта женщина, от которой пошли все его неурядицы, почему-то оказалась связанной с американскими фашистами.

Иначе было с Хемингуэем. Эрнест Хемингуэй, выразивший все лучшее, что есть в американском характере, писатель с мировым именем, оказался неугоден Гуверу еще с тех времен, когда в Америке рождался батальон имени Линкольна для войны против мятежников генерала Франко в республиканской Испании. Несколько общественных групп занимались формированием батальона. На очередной понедельничной встрече руководителей отделов ФБР Гувер, сидя во главе своего темного мрачного стола для совещаний, выразился предельно кратко и ясно: