Чтение онлайн

Специальной темы разговоров у него никакой не было. О литературе, об общих знакомых. Масса трепотни было, масса смеха... В пьесе, которую он посвятил нам с Антоном Исааковичем [67] , встречается Павел Карлович Вейсбрем [68] . Это режиссер Антона Исааковича, вот они — с женой, актрисой Марией Призван-Соколовой (она и сейчас у Товстоногова) [69] , — у нас часто бывали. Павлик писал много стихов: смешные и похабные, прелестное было существо. Я нарочно отдала их Машке, потому что если бы было найдено у меня в архиве, то это имело бы совсем другой оттенок.

Это было еще то время, когда он не был женат на Марине. Ходили, ходили, потом поженились.

Вот я помню то, что относится к его самому первому аресту, когда он работал в Детгизе. Когда еще Ираклий сидел [70] . Вы знаете, кто его посадил? Женя Берш [71] . Сволочь такая, она уже умерла, кажется. Она и Эську посадила. Как его фамилия — того, у кого они постоянно встречались на Петроградской стороне?.. Одним словом, когда его следователь допрашивал, Даню, Даниила Ивановича, и спрашивал, почему он так часто бывает на Петроградской стороне у каких-то своих знакомых, зачем они там собираются, Хармс ответил, что они хотят под Невой сделать подкоп под Смольный. Следователь, конечно, страшно взволновался и спросил: «А зачем под Смольный вам надо делать подкоп? Зачем вам Смольный?» Хармс ответил: «А мы хотели узнать, остались ли еще там институтки?» [72] Следователь был очень обескуражен таким ответом.

Он сидел в одиночке, все время ходил из угла в угол и манипулировал шариком. Вы же знаете, что он хорошо манипулировал шариком?.. И следователь спросил: «Что это за шарик? что вы с ним делаете?» Хармс сказал, что это бомба, которую он подготовляет к тому, чтобы бросить ее куда надо. Ну, шарик отобрали.

Марина вас интересует? Это было прелестное существо. Умница. Очень интеллигентная, очень хорошая, очень тактичная, как и он. И отношения у них были очень трогательные. Это всё брехня, что говорят иногда. Физической близости последнее время не было, — уж что там, я не знаю, но они относились друг к другу трогательно необыкновенно. Даниил Иванович страшно боялся всяких передвижений. Он не мог себе представить, что можно куда-нибудь поехать дальше Пушкина. Когда Марина как-то полетела в Москву к своим родственникам или куда-то на самолете, он с ума сходил...

Я помню, Марина очень хотела попасть на балет, я достала билеты. И она пришла к нам после спектакля — «Лебединое», по-моему, мы смотрели. Я пришла домой раньше, чем Марина. И Даня уже обрывал телефон: «Где, что Марина?!.» А на этих пьяных оргиях у них мы не бывали. Один раз только.

Он все время играл, все время что-то выдумывал. Он любил собак. При мнеу него собаки не было, была только воображаемая. И имя он ей дал такое: «Выйди на минуточку в соседнюю комнату, я тебе что-то скажу».Так звалась собака. Он рассказывал, что у него собака, которая вот так называется.

Что у него мютерхен стояла, вы знаете? Он выдумал, что во дворе стоит кукла, что ли, кукла-статуя его старушки, около его двери. Каждый раз, подходя к своей двери, он здоровался с ней по-немецки: «Гутен таг, мютерхен!» А уходя, прощался: «Ауфвидерзейн, мютерхен!» [73] — в зависимости от времени дня. Непременно по-немецки. Вы же знаете, что он окончил Петершуле?.. Потом он решил, что эта старушка уже умерла, и они с Введенским там же во дворе ее похоронили. Взяли ящичек, сделали вид, что ее туда кладут, и зарыли. Всё это была игра.

У него в комнате была фисгармония, на которой он играл. Очень любил музыку «Руслана и Людмилы», я ему подарила клавир. Он играл и сам напевал.

Любил ходить всегда одним и тем же путем по тем же самым улицам, не менять курс. Если приходилось почему-либо идти другим маршрутом, сворачивать или что, — это его травмировало, этого он не любил.

Он очень испугался, когда началась война. Как будто предчувствовал, что будет. Все ужасы, которые начнутся. Был просто вне себя. Марина была тогда у родственников, ее не было в Ленинграде, и Шварц был на гастролях. Он меня просто умолял, чтобы я ему помогла уехать из Ленинграда. Взять на себя все бытовые вещи, потому что денег у него никогда не было. Остальное он брал на себя. Я, конечно, не уехала. И Марина вернулась. И Шварц вернулся. А потом всё началось.

Последнее время, еще до войны, они жили страшно бедно. Фактически жили на то, что зарабатывала Марина, которая, зная французский с детства (как все мы в таких семьях), закончила институт иностранных языков, французское отделение, и ездила куда-то в пригород Ленинграда преподавать в школе французский. И бывало так, что вечером у них сборище и пьянство, но она с раннего утра вскакивала и ехала в школу зарабатывать. Было очень тяжело. Перед войной у нас они бывали очень часто, без своей компании.

Помню, что в последнее время они всегда ходили на концерты Шварца, — когда были открытые концерты [74] .

На Московский вокзал, когда мы уезжали, нас провожали они. Какого числа, я не помню. Это было в августе. Мы уезжали с концертной группой в эвакуацию.

Уже на вокзале, — он же был религиозный, — в последнюю минуту он мне сказал: «Христос с вами!»...

Я мало что знаю о нем после его ареста. О дальнейшей судьбе Марины мне рассказывала ее троюродная сестра, которая приходила ко мне на улицу Горького, 22-б [75] . Она рассказывала, что Марина изо всех сил старалась принести ему хоть что-нибудь. Голод он переносил страшно, еще до ареста. Она старалась принести хоть корочку хлеба. И вообще, вела себя на высоте все время. После его смерти она эвакуировалась, уехала на Кавказ.

Еще в мирное время Марина показывала мне фотографии и говорила: «Вот это моя мама... А это — мамочка, которая меня воспитала». Это была фотография тетки, у которой она выросла в семье. Как же ее фамилия была?.. Я эту тетку потом встречала, после Москвы. Она ко мне приходила и показывала фотографии, когда Марина была уже с Дурново в Америке.

Значит, после Даниной смерти она эвакуировалась на Северный Кавказ. Но туда пришли немцы. Уходя, они увезли с собой группу эвакуированных, в том числе Марину. Она оказалась в Германии, стала разыскивать, чтобы как-то зацепиться, свою настоящую мать, которая была замужем за очень богатым человеком, у них было очень крупное дело, — автомобильное, кажется [76] . Они жили в северной Африке. Случилось так... Мать ее приняла. И однажды, после того как мать по делам поехала в Париж, она, вернувшись, узнала, что король-то, этот самый, автомобильный, сошелся с Мариной и Марина забеременела. Мать ее выгнала. Король как-то хотел восстановить отношения с Мариной, уйти от матери, но Марина отказалась. Она пыталась где-то устроиться... на работу. Кажется, домработницей. Но как только выяснялось, что она беременна, ее выгоняли. Теперь я уже не помню, родила ли она еще во Франции или уже в Америке. Сына [77] . Старик не хотел порывать с ней отношения, а Марина не хотела к нему возвращаться ни под каким видом. Он, однако, помог ей уехать в Южную Америку. Там она встретилась с Дурново и вышла за него замуж. У них было книжное дело, книжная лавка. Это вы знаете, верно. Она одно время переписывалась с Петровыми [78] . Они вам говорили? И фотографии показывали? И вы видели, что у них там, в доме Марины, Кремль стоит? Мне показывала эту фотографию «мамочка, которая меня воспитала», — она после войны ко мне приходила. Она показывала мне Маринин дом, когда Марина была уже с Дурново. И у входа, на верху лестницы, стоял макет Кремля. Фотографию Марининого сына показывала. Здоровенный парень, он был в этом самом... (не договаривает). Марина в письмах спрашивала обо мне, спрашивала об Антоне: как, что? Я ей послала, — это было уже после смерти моего мужа, пленки или пластинки, — все-таки, наверное, пленки, но они не дошли до нее. Дальнейшей судьбы Марины я не знаю [79] .

Борис Семенов пишет, что посреди комнаты сидела красавица Марина [80] . Марина никогда не была красавицей. Она была человек.

Вы знаете, что Даниил Иванович всегда говорил господа — и никак иначе. Когда он обращался к людям, он никогда не говорил ни товарищи, ни друзья, — он всегда говорил только господа...

Я читала разные воспоминания о Данииле Ивановиче. Алиса Порет пишет больше о себе, чем о нем [81] . И у Эськи такое же впечатление. Я уже не говорю про историю с дирижером, — чушь совершенно. И потом, оценка Даниила Ивановича-человека неверная. Это дамское блекотание. Но если у нее факты какие-то неверные, то стиль у нее тот, который был тогда, та самая тональность. Это так. Но факты... Вот когда врач к ней приходил, — это все могло быть, о собаках — тоже, но вот про дирижера чёрт знает что. Это было бы известно тогда. Но чтобы одна Порет заметила, — как это могло быть?!

Я помню, что, когда они в эвакуацию нас провожали, мы везли буханку хлеба или две, — ну сколько мы могли взять? — у меня всё было помечено, потому что вещи можно было ограниченно брать. И, значит, был пакет с хлебом, и мы думали: хоть бы его не украли. А Даниил Иванович сказал: «А вы припишите, что это хлеб Киршона [82] , тогда никто не тронет». Вот это стиль его.

27/VIII [1984]

Дорогой Владимир Иосифович, после Вашего ухода, вспомнила еще несколько мелочишек о Данииле Ивановиче. На всякий случай сообщаю.