Чтение онлайн

Из бездны сна, когда проваливаешься куда-то глубоко и далеко, Лёву выдернул треск телефонного звонка. Треск раздался где- то вдалеке, потом через секунду звон стоял у Либермана в голове – он проснулся. В темноте нащупал трубку телефона и прислонил ее к уху. В ухо как из пулемета: «Алло! Это приемник! Везут тяжелое ножевое! Приходите быстрее! Уже позвонили в оперблок и анестезиологам». Либерман тупо посмотрел на часы: 03:15. Схалявить не пройдет, надо идти. Его время до четырех. Спустившись в приемное отделение, сразу вышел на пандус, куда подъезжают скорые. Еще темно. Неподалеку в уличном кафе пьяная толпа орет песню про батарейку. На улице тепло. Где-то далеко, за домами, небо стало сине-красно-мигающим, и яркость мигания становилась все сильнее и ближе. Наконец, из-за поворота появилась скорая помощь – реанимобиль. В салоне горит свет, на передних сиденьях, кроме водителя, никого – значит, все совсем плохо, коль вся бригада в «пассажирском» салоне. Подъезжая к больнице, водитель зачем-то разогнался на пустой дороге и включил сирену, эхо которой обрушилось на головы спящих граждан и подгулявшей компании в кафе. Заехав на пандус, машина замерла, все стихло, мигалки и фары погасли. Тишина. Вдруг распахиваются все двери – и началось…. Салон скорой, каталка и сам больной – все в крови, изо рта больного интубационная трубка, между ног у больного лужа дерьма. Врач скорой коротко докладывает Либерману о случившемся: «Порезал собутыльник, брали с дачного товарищества, давление на месте шестьдесят на ноль, подлили в вену, сейчас 90/50».

Либерман бегло осмотрел локализацию ран, и больного покатили прямиком в операционную. За каталкой бегут санитарки с ведрами и тряпками, чтобы оттереть пациента от дерьма и крови. В операционной беготня и суета, анестезистка чего-то заряжает в систему, анестезиолог крутит ручки у наркозно-дыхательного аппарата, шныряют мелкокалиберные санитарки.

Раз, два, три – рывок, и пациент на операционном столе. Лёва пошел мыться в предоперационную – так называется процесс подготовки рук хирурга к операции. Пришел понурый и заспанный ассистент. Через пять минут началась операция. Либерман разрезал по межреберью грудную клетку слева, фактически между пяти ран, которые были на груди больного. Из плевральной полости на него хлынул поток крови, ассистент принялся собирать ее на реинфузию. Перикард растянут кровью, а на нем рана, уходящая внутрь перикарда, сама рана закрыта свертком крови. Вскрыли перикард – оттуда фонтаном хлынула кровь. Прижав пальцем рану сердца, Либерман наложил три шва, кровотечения не стало. Собранную кровь анестезиолог начал переливать. Через три минуты после зашивания раны сердца оно стало работать с перебоями (аритмия) и в итоге – асистолия (остановка сердца). Начались реанимационные мероприятия: прямой массаж сердца, внутрисердечные инъекции, электродефибрилляция. 10 минут без эффекта, 20 минут без эффекта, 30 минут без эффекта – мероприятия прекращены. Констатирована биологическая смерть. «Все ребята, у нас труп на столе». Неприятно, хотя и ожидаемо. Зашив бледное обескровленное тело, Либерман побрел в ординаторскую, оформлять документы.

Время пять утра. Спать уже не хотелось, в голове у него плескалось раздражение. Стук в дверь, и в ординаторскую вошли полицейские, приехашие допросить врача и изъять одежду больного для экспертизы. Вместе с полицией вошла дама из прокуратуры, молодая и ретивая. Перебивая полицейского, прокурорская стала требовать оформить протокол допроса свидетеля. Раздражение, подкрепляемое разными статьям УК и Конституции РФ, подтолкнуло Либермана к открытым торгам с представителями власти. Сошлись на письменном объяснении.

Либерман налил себе кофе, закурил сигаретку и вялыми пальцами начал стучать по клавиатуре, оформляя протокол первичного осмотра, протокол операции, посмертный эпикриз. Опять телефонная трель бьет по башке. От неожиданности в полной тишине сердце рвануло из груди.

– Алло…

– Это приемник. А куда пойдет больной из операционной?

– В морг.

– Как? Умер что ли?

– Умер.

– Тут его родственники пришли, я их к вам направила на этаж в ординаторскую.

Вот же дура, хотя ладно.

Через пару минут дверь в ординаторскую робко приоткрылась. На пороге нерешительно возникли двое: весьма потрепанная крашенная перекисью блондинка с черными корнями волос и признаками гидроцефалии на лице, в спортивном костюме, и второй персонаж – мужчина в возрасте от 30 до 50 лет, нос свернут на бок, очень худой, в затрапезном костюме и аляпистой рубахе, расстегнутой почти до пупа. Третьим был больничный охранник. Вопрос у родственников один: «Как там Вова?». С третьего раза Либерману удалось объяснить им, что Вовы больше нет, что он умер на операционном столе от кровопотери и ранения сердца. Ночные визитеры посмотрели на него с легким ужасом и недоверием и, не попрощавшись, исчезли во мраке коридора.

К шести утра Либерман дописал протокол осмотра Вовы, протокол операции, списал операцию в журнал, оформил историю болезни на судебно-медицинское вскрытие и прикорнул на диване. Еще можно поспать примерно час.

Опять этот гребаный телефон! На этот раз он снял трубку абсолютно равнодушно, без каких бы то ни было эмоций.

Голос в телефоне поведал: «У нас тут инородное тело пищевода привезли. ЛОРы уже посмотрели, приходите».

Сил на истерику у Лёвы уже не было. Можно было отправить своих коллег, но Либерман все равно уже на спал и ложиться смысла не было, поэтому он покорно спустился в приемное отделение и вошел в смотровую. А там сидит бабища, необъятных размеров, с усиками, в очках с мощными диоптриями и источает на весь приемник запах пота, кошек и какой-то сырости. Ела рыбу (в 3 часа ночи! сволочь) и проглотила косточку. «Два часа боролась с костью самостоятельно: корки хлеба ела, пила водичку, пыталась вызвать рвоту и т.д., потом решила, что вместо рвоты нужно вызвать скорую».

Скрипя зубами, Либерман оформил историю болезни и начал объяснять пациентке, что сейчас ей через рот, до самых до кишок, введут аппарат – фиброгастроскоп и с его помощью будут доставать косточку. Бабища трактовала услышанное по-своему: «Ох…ли совсем, я, б…дь, косточкой подавилась, а они мне шланги в желудок пихать!». С этими словами она собрала пожитки и исчезла в недрах приемного отделения по направлению к выходу, на ходу проклиная отечественное здравоохранение во главе с Либерманом.

В семь тридцать утра спящего поперек дивана Либермана растолкал Поляков: «Лёва, через сорок минут планерка».

Большая жирная муха ползала по потолку больничного конференц-зала. За перемещениями насекомого отрешенно наблюдал Либерман, который обмяк в кресле на последнем ряду в ожидании начала утренней планерки. Ровно сутки он на ногах, ввиду этого обстоятельства Либерман находился в состоянии тяжелой «после суточной» энцефалопатии – это, когда мозг работает процентов на тридцать, в голову приходят всякие бредовые идеи и побуждения к перфомансу. Ему жутко хотелось спать, есть и чтобы его никто не трогал. Но распорядок работы больницы требовал, чтобы дежурный врач отчитался на утренней планерке за дежурство. Сил соображать у Либермана уже не было, а если мысли и появлялись, то исключительно «сверхценные». Глядя на муху, он решал крайне важные вопросы: почему, муха не падает с потолка и какие травмы она получит, если все-таки упадет, учитывая рост и вес мухи, высоту потолка и наличие бетонного пола. Из бредовых раздумий о последствиях падения мухи с большой высоты для ее здоровья, Либермана выдернул Миша Таранчук – заведующий отделением травматологии, здоровенный детина, мастер спорта по гиревому спорту, весельчак и балагур. «Здорово, Лёва! Ты чё такой вялый?» Либерман молча протянул руку для приветствия Таранчуку. Тот схватил начал трясти вместе с обмякшим либермановским телом, забрасывая Лёву вопросами: «Как дела? Какие новости? Когда отпуск?». Не то что бы они были друзьями, просто Таранчук был всегда свеж, приветлив, общителен и на позитиве. А Либермана в данный момент это все раздражало. Не получив внятных ответов, Таранчук плюхнулся в кресло рядом и начал транслировать на весь зал анекдоты и приколы из WatsApp.

Зал постепенно наполнялся дежурными врачами и заведующими отделениями. Те, кто пришел на работу из дома, были в приподнятом настроении, охотно переговаривались друг с другом, шутили. Те, кто был после дежурства, сидели молча, с закрытыми глазами, в обнимку с пачками историй болезни поступивших пациентов.

Старый доцент Каменев притащил с собой пяток студентов 4 курса. Подрастающие бюджетники уселись рядом с Таранчуком и Либерманом, уткнувшись в телефоны.

За минуту до начала планерки явилась администрация больницы. Администрация была представлена начмедом по хирургии Шерстюком И.И. и начмедом по терапии Собакарь А.А..

Шерстюк И.И. был грозен и могуч, с каменным лицом и пронизывающими синими глазами. Собакарь А.А. была дамой маленькой, худенькой, чрезмерно активной и разговаривала визгливым голосом, часто моргая или вообще с закрытыми глазами. Начмеды уселись, как и положено в президиуме, потому как им предстояло принимать отчеты дежурных врачей, потом направлять и руководить. Еще через минуту появился в президиуме профессор Фастаковский. Он был заведующим кафедрой факультетской хирургии и всегда сидел в президиуме рядом с начмедами.

Планерку открыл Шерстюк И.И., который сурово кинул свой взгляд в зал и процедил: «Пжлсссста отчитываемся».

Первым вышел на отчет дежурный администратор Блем Андрей Готфридович, заведующий отделением переливания крови. Отчет его был всегда исчерпывающе лаконичен – ночных проверок и рейдов не было, инцидентов не было, ничего не сгорело и не отвалилось, звонков с горячей линии не поступало, все накормлены и обслужены.

За дежурным администратором вышел отчитываться первый дежурант по хирургии Вова Коркин. Он взошел на трибуну, театрально бухнул толстую пачку с историями на кафедру, осмотрел зал и начал наиподробнейший отчет в эпилептоидной манере, докладывая все мельчайшие подробности, детали и обстоятельства. Его отчет всегда занимал не менее 15 минут, поэтому орлиный глаз Шерстюка начал тускнеть, а лицо стало еще более каменным к концу доклада. Далее один за другим выходили ответственные дежуранты по разным профилям и докладывали, докладывали, докладывали. Подошла очередь Либермана, который к середине планерки уже не думал про муху и находился состоянии анабиоза, однако, когда очередь дошла до него, адреналин сделал свое дело. В обмякшее тело пришли тахикардия, учащенное дыхание и легкий тремор конечностей. Либерман сгреб себя с кресла, вышел на трибуну и на одном дыхании отбарабанил про ночные обращения, операции, госпитализации и результаты многочисленных обследований в динамике у поступивших пациентов. Затем доложил о ночной смерти. Отчитавшись, Лёва вернулся на свое место и стал разглядывать затылки впереди сидящих коллег.