Чтение онлайн

До дома Аникей не шагал, как обычно, а бежал впритруску, изредка останавливаясь и хватаясь за сердце: оно так и рвалось наружу. Ломило виски, лицо

набухало кровью, казалось, еще шаг — он упадет и больше не встанет.

Пока добрался домой, в глазах потемнело. В сенях он опрокинул стоявшее не на месте ведро, поддел ногой пузатую кошку и вихрем ворвался в прихожую.

— Серафима! — что есть мочи заорал он.— Живв-а-а!

— Да чего ты горло дерешь, как вахлак какой? — недовольно отозвалась из горенки жена.— Можно подумать, режет тебя кто!

— Тебя бы на мое место, не так бы еще взвыла,— но унимался Аникей, сбрасывая и кидая куда попало фуражку.— Поди, опять морду штукатуришь?

— Постыдился бы! Что ты понимаешь, некультурный ты мужик!

— А ты что-то больно много этой культуры нахваталась. Пожиже развести, так на всю деревню хватит! — Он скинул ремень, сапоги и в одних носках вошел в горенку.

Так и есть! Распустив по плечам редкие рыжие волосы, Серафима сидела перед низким комодом и, вытянув подбородок, старательно растирала кремом морщины. У подола ее цветастого, сшитого по городской моде платья крутился котенок.

— Два лета проторчала в ларьке на рынке и сбесилась! — Аникей хлопнул себя по яшрным ляжкам.— Ну перед кем тебе здесь красоваться-то? Кто на тебя теперь станет заглядываться? Умора!

— Много ты понимаешь, невежа!

Серафима презрительно скривила губы, приблизила лицо к овальному зеркалу, пощипала, выравнивая, черненые брови, примяла их, послюнявив палец.

Не обращая больше внимания на мужа, она стянула в узелок волосы и поднялась — сухопарая, высокая и сутулая, блестя жирно смазанным лицом.

— Завсегда врываешься домой, как бандит! За всю жизнь ни одного хорошего слова от тебя не слышала, все «давай» да «жива»...

— Ну, теперь нам разводиться поздно, хочешь не хочешь — терпи, тебя никто не возьмет, и я уж все зубы на тебе проел! Так что перестань скулить. Покличь вон лучше Никишку, брательника, позарез нужен.

Он собрал в кучку разложенные на столе вороха разноцветных материй, свалил одним махом на диван, коротко приказал:

— Вернешься — сготовь чего закусить: может, гости будут!

— Гости! Гости! — заворчала, одеваясь, Серафима.— Дня не проходит, чтобы кого-нибудь задарма не кормили! Не дом, а постоялый двор какой-то! Ни передыху тебе, ни покойной минуты...

— Пожалела, жадюга! — Аникей гневно хмыкнул, свел к переносью брови.— Вот скинут меня, тогда небось от всего отдохнешь!

Серафима сразу застыла, открыв рот, с минуту остолбе-

нело смотрела на мужа, потом всплеснула руками, е хрустом заломила пальцы, застонала:

— Да когда ж это кончится, господи! Кто же ато опять под тебя яму роет?..

— Яма-то все та же, старая, вся суть в том, кто кого столкнет в нее... Ну да ладно рассусоливать — тони сюда Никишку! От твоих причитаний не легче.

Ворожнев явился тут же, хмурый, небритый. Он долго шаркал ногами у порога и так грозно супился, что даже Аникея взяла оторопь.

— Ты что, по-хорошему глядеть не можешь, Никита? Меня и то страх берет. Ребятенка какого можешь до смерти перепужать. Зарос весь, как медведь...

— Озвереешь, коли тебя норовят в берлогу загнать... Брательник, судя по всему, не настроен был шутить,

скинул галоши и, сотрясая каждым шагом посуду в шкафчике, приминая половицы, протопал в горенку.

— Выкладывай скорей, что знаешь,— торопил Ани-ней.— Какие новости-то?

— Всю деревню разворошили - как пчельник гудит. И всякая букашка старается тебя побольнее ужалить.

— Ты туману-то не напускай! Ты толком выкладывай, что народ-то говорит?

— Да народ от меня как от бешеного шарахается. Так бы и разорвал иного на куски!..

Он скрипнул зубами и, не снимая кепки, грузно опустился на затрещавший под ним стул.

— Ты зря не зли людей, Никита! — смиряя крутой нрав родича, тихо посоветовал Аникей.— Другой обозленный дурак может такое выкинуть, что и самому что ни на есть умному не придумать. Пока волоки из наших рук не вырвали, надо с умом править, а то на таком раскате, не ровен час, не заметишь, как и вылетишь.

— Чего доброго! — согласился Ворожнев и, положив на стол свои длинные, кряжистые руки, медленно разжал большие кулаки, вздохнул.— Сами напрашиваются, черти! Не хочешь, да сорвешься... Я ведь к тебе не один...

— Я вроде тебя одного звал...

— Этот гость нам не помешает,—Ворожнев довольно ухмыльнулся.— Хромоногого захватил я с овсом...

— Какого хромоногого?

— Да Саввушку! Егора Дымшакова напарника!

— Эх, жалко! Не того ты накрыл! — Аникей не выдержал, взволнованно зашагал по горенке, потирая руки.—

Вот ежели бы Егорку подмочил, я бы для тебя не знаю что сделал. Ничего бы не пожалел.

— Дав это толковать — воду в ступе толочь,— пожал могучими плечами Никита,— Я уж чего, кажись, ни пробовал, с какой стороны ни заходил — иной бы, как муха на липкой бумаге, увяз, а этот с голоду сдохнет, а рук марать не станет.

— Не теряй веры, брательник, мы его еще подкуем, дай срок! Много этот варнак халнул?

— Да без малого куль пелый.

— Где он своей судьбы дождался?

— На крыльце стоит, в мыслях уже со всеми простился — я еще страху-то нагнал для начала!

Через минуту Ворожнев ввел в горенку конюха Сав-вунтяу. Прихрамывая, тот сделал несколько шагов и остановился, опираясь на суковатую палку, держа на весу левую ногу. Щуплый, низкорослый, с узким остроносым лицом, он скорее походил на подростка, чем па зрелого, в годах мужчину. На подбородке торчали редкие сивые волосинки, тонкие губы посипели, твердо сжались, па потрепанный ватник налипла сенная труха, одно ухо малахая болталось.

— Ты что ж не здоровкаешься, Саввушка? — негромко спросил Аникей.

Конюх убито молчал.

— И чтой-то ты ноне невеселый? — продолжал тихо допытываться Лузгин.— Может, повздорил с кем али нездоровится? Тогда ты, брат, не запускай свою болезнь, а то как бы хуже не было!

Саввушке была известна эта манера председателя — неторопливо, с издевкой изматывать тех, кто попадался ему в руки, поэтому он считал за лучшее отмалчиваться.