Чтение онлайн

— Не прибедняйтесь, не прибедняйтесь! — снова не выдержал Коробин.— Не даром же вы свою продукцию сдаете, а доход от этого получаете, и доход не маленький!

— Какой это доход! Одно слово, что цифра круглая и вроде на миллион смахивает, а разложи ее по хозяйству, и людям остаются рожки да ножки... Беда не в том, даром или за деньги, а в том, что вы заставляете жить нас одним днем: что накопил, то и сбыл с рук. Разве это по-хозяйски?

— Что вас не устраивает в наших наметках? — настойчиво допытывался Пробатов.— Говорите прямо, ведь дело нешуточное. Нам нужна правда.

— Не надорваться бы, Иван Фомич...— Любушкина вздохнула и присела па краешек дивана.

Казалось, Пробатов был всерьез озадачен и разочарован. На лице его появилось выражение явной растерянности.

— Дайте мне слово сказать!

Мажаров не сразу догадался, кто тянет руку из угла, но, увидев выбиравшегося на середину кабинета Аникея Лузгина, с раздражением подумал, что сейчас произойдет что-то нелепое и кощунственное. Какой стыд и позор! Ну куда лезет этот горе-руководитель, которого только что спасали всем райкомом?

— Вы справедливо и точно заметили, Иван Фомич, что дело это нешуточное,— одышечно и хрипловато проговорил Лузгин.— У кого хошь поджилки затрясутся! И я понимаю Прасковью Васильевну — с первого взгляду как-то даже не по себе делается, дух захватывает, можно сказать... Но если трезво да с умом обмозговать, то, может, и не так страшен черт, как его малюют, а?

Он сунул пальцы в оттопыренный карман френча, вытянул сложенную вчетверо бумажку, медленно и степенно оседлал очками мясистый нос.

— Вот тут мы с нашим парторгом товарищем Мрыхи-яым, пока вы речь держали, прикинули на глазок наши

возможности и пределы... Возьмем, к примеру, курей... На сегодняшний день их у нас в колхозе не больше двух тысяч. А ежели с весны довести их до десяти или пятнадцати тысяч, то какой мы получим оборот? Так же и с гусями. Пустим на озера тысяч тридцать, построим для них загородку, завезем корм, и осенью — пожалуйста! — мы одной птицы десять машин отправим рабочему классу!.. Или заведем в хозяйстве тех же кроликов, о которых вы говорили. Он же, дьявол, плодущий, зверь этот, кролик, на нем одном можно целых полплана взять!.. Опять-таки надо вести разовые опоросы и доводить свиней до беконной кондиции — снова деньга в кармане... Я так это дело понимаю: глаза страшатся, а руки делают...

Мажаров слушал черемшанского председателя со все возраставшим удивлением: Лузгин как будто не сообщал ничего нового по сравнению с тем, что Константин узнал от Пробатова, но разница была огромная — то, что в речи секретаря звучало лишь задумкой, мечтой, приобретало в словах Лузгина реальную силу, становилось вполне выполнимым, земным делом. Константину был неприятен этот человек после всего, что ему рассказали о нем в Че-ремшанке. Он не верил, что сейчас Лузгин говорит искренне, и все-таки вынужден был признать — выступал не болтун, не краснобай, а рачительный хозяин, человек с крепкой и хитрой хваткой...

Видимо, и Пробатова привлекла в Лузгине та обстоятельная рассудительность, с которой он делился своими соображениями, легко переводя задание общего плана в будничную обязанность, которую мог бы взять на себя его колхоз. Иван Фомич необычно оживился, словно заново воспрянул духом, то и дело прерывал председателя, выясняя отдельные детали, переспрашивал, и Лузгин, не моргнув глазом, называл любую цифру. Пробатов черкал на бумаге, умножая и складывая эти цифры, радостно потирал руки и уже победно оглядывал всех.

— Отлично! Превосходно! — восклицал он и словно хмелел от радости на глазах у всех.— Я слушаю вас, товарищ Лузгин!.. Все, что вы предлагаете, чрезвычайно интересно и весьма убедительно... Вот видите, товарищи! — кивая на смущенного от внимания черемшанского председателя и как бы приглашая разделить его уверенность, добавлял Иван Фомич.— Не нужно преуменьшать трудности, но и не следует превращать их в пугало...

Коробин теперь уже посматривал на Лузгина с горделивым одобрением и даже с некоторой завистью. Скажите

пожалуйста, ну кто бы мог подумать, что он так быстро придет в себя после горячей головомойки на бюро и выступит с таким успехом! О нет, не зря он сегодня отстаивал и выгораживал этого башковитого мужика, он еще себя покажет! Хоть и проныра, и, возможно, на руку нечист, да и не любят его там, в Черемшанке, но зато на него можно положиться — этот не подведет, проявит любую инициативу, из-под земли добудет то, что потребуется. За него краснеть не придется.

— Ясно! Теперь мы поднимем это дело! — довольно гудел Пробатов и нетерпеливо приглаживал пальцами падавшие на лоб растрепанные пряди.— Поднимем!

Он долго не отпускал Лузгина, пригласил его приехать в обком, чтобы детально обговорить все наметки, затем тихо объявил:

— А теперь мне необходимо посекретничать с членами бюро райкома. Хотя, впрочем, пусть останутся работники аппарата.

Иван Фомич дружески пожал руку Лузгину, попрощался с Мрыхиным. Когда кабинет наполовину опустел, он удобно устроился в коробинском кресле, достал из кармана пиджака письмо и в наступившей тишине прочел его вслух. Это было письмо Алексея Макаровича Бахолдина, в котором тот просил освободить его от обязанностей первого секретаря райкома — болезнь оказалась более затяжной и тяжелой, чем он думал, но и после выздоровления он вряд ли сумеет вернуться к прежней деятельности и, вероятно, вынужден будет уйти на пенсию.

— Прежде чем обсуждать этот вопрос на районной конференции, я хочу предварительно посоветоваться с вами,— сказал Пробатов.

Он прищурился и взглянул на матовые плафоны под потолком, которые вдруг вспыхнули и налились яркой молочной белизной.

— Уже полночь,— пояснил Коробин.— Отключились предприятия местной промышленности — самый хороший свет в это время.

— Да, припозднились мы.— Иван Фомич помолчал.— Так вот, кого бы вы хотели видеть на этом ответственном посту?

«Но Коробин же единственная кандидатура на первого секретаря! — недоумевал Мажаров.— К чему для вида соблюдать все эти формальности?»

Тишина, повисшая в кабинете, показалась ему неестественной и даже фальшивой. Константину не раз случа-

лось наблюдать подобную ситуацию, когда все заранее знали, кого им предстоит выбрать, но для чего-то делали вид, что они только сейчас будут обсуждать подходящую кандидатуру. Обычно от этого коллективного притворства все испытывали чувство неловкости и стеснения до тех пор, пока тот, с кем условились заранее, еще до заседания, не вставал и но называл уже всем известную фамилию. Все знали, что и согласие кандидата на этот пост тоже было получено заранее, задолго до этих выборов...