Чтение онлайн

— А почему не на учете и учителя, и работники сельпо, и почтарь?

— У них свои задачи, у нас свои.

— Но мы же в одной деревне, в одной семье, тут все должно близко касаться каждого, зачем же разделять коммунистов по разным организациям?

— Не я это придумал, не мне и переиначивать,— сказал Мрыхин и стал бережно завязывать розовые тесемочки на папках.— Мое дело теперь и вовсе сторона, будешь спрашивать, как с рядового члена... Актик составим о приемке или обойдемся одним доверием?

— Как хотите...— Мажаров встал, сделал несколько шагов по тесной комнатке.— Давайте лучше выясним, что нужно от нас Гневышевой.

— Чудной ты мужик, как я посмотрю! — Мрыхин засмеялся, показывая крупные, как у коня, желтые зубы.— Да если ты их привадишь, они ни днем ни ночью покоя не дадут, на шею сядут!..

— А ты что ж, шею берег для начальства, что ли? — Константин поразился, как быстро изменился Мрыхин в лице, упрятал в заросли рыжих ресниц глаза, презрительно сжал губы.— Как ее по имени и отчеству?

— Авдотья Никифоровна,— процедил сквозь прокуренные зубы Мрыхин, опять напуская на лицо выражение обидной заносчивости.— Дело твое, но я бы особо не приучал...

Конечно, он бы не поверил Константину, если бы тот признался, что полторы недели, которые он прожил в Че-ремшанке, его больше всего тревожило и мучило то, что люди стали относиться к нему с непонятной сдержанно-стью и холодком. Внешне все выглядело по-старому — они приветливо здоровались с ним, отвечали, если он о чем-

нибудь спрашивал, но сами не. обращались к нему ни с какими просьбами, ни разу не остановили на улице, не пришли поговорить. Он терялся в догадках, потому что раньше, когда он ходил по избам, люди были с ним сердечно-откровенны, а теперь он с болезненной мнительностью приглядывался к ним и недоумевал — что случилось, чем они недовольны?

Константин распахнул дверь в коридор и, уже не надеясь застать там Гневышеву, негромко окликнул:

— Авдотья Никифоровна! Вы еще здесь?

— Туточки! — живо отозвалась доярка и, поправляя на ходу платок, приблизилась к нему.— Я по старой памяти хотела вот Мрыхина попытать, вы-то человек у нас новый...

— Ну что ж, попытайте, а я послушаю.— Он пропустил ее вперед.—Выкладывайте свои претензии.

С минуту бывший парторг и доярка с непонятной враждебностыо смотрели друг на друга: он — откинувшись на спинку венского стула, чуть покачиваясь на задних его ножках, а она — вскинув голову, не скрывая презрительной насмешки.

— Скажи, по какому такому праву мне дополнительную оплату за тот месяц не начислили?

— А я что тебе, кассир или бухгалтер? — Мрыхин хмыкнул, не скрывая издевки и словно радуясь, что с него теперь взятки гладки.— Чего ты ко мне-то пристаешь?

— Как нам удои повышать, так ты горло не жалел, агитировал, сулил и оплату и премии, а нонче, выходит, ни при чем, только пьешь чай с калачом? Не притворяйся! Вдвоем, поди, с Аникеем решали — давай прижмем бабу, чтоб в другой раз знала край, да не падала!..

— Обождите, Авдотья Никифоровна.— Константин постучал кулаком в стену.— Това-а-рищ Шалимов!

Бухгалтер не заставил себя ждать — явился тут же с туго набитым портфелем и, положив его на стол, смиренно склонил голову.

— Я слушаю вас...

— Объясните, пожалуйста, почему вы лишили Авдотью Никифоровну дополнительной оплаты за прошлый месяц.

Шалымов, видимо, не ожидал, что его зовут по такому пустяку. Сморщив пухлое лицо, изобразил не то удивление, не то досаду.

— Не та у меня власть, Константин Андреевич, чтобы

людей лишать или награждать. Председатель еще не вернул мне ведомость, видно, не успел подписать.

— Вы все это объяснили Авдотье Никифоровне, когда она обратилась к вам?

— Будет он с нами по-людски разговаривать, жди! — ответила за бухгалтера Гневышева.— Спасибо скажи, если глаза подымет, а то рявкнет «нет» — и весь сказ.

Шалымов стоял, все так же почтительно наклонив го» лову и всем своим видом показывая, что не намерен вступать в спор со склочной бабой.

— А в той ведомости, которую еще не подписал Луз-гин, она одна там случайно оказалась или в ней числятся и другие доярки? — спросил Мажаров.

— Точно не могу сказать, не помню,— поспешно ответил Шалымов, в лице его уже не было и тени притворства, скорее в нем сквозили озабоченность и опасение, что придется отвечать и за свои и за чужие грехи.

— Не надеетесь на память — сходите посмотрите, а мы подождем...

Видно было, что бухгалтер не на шутку встревожился,— он терпеть не мог, когда с ним разговаривали вежливо: обязательно увязнешь в таком разговоре. Но он все-таки нашелся:

— А что, если вам, Константин Андреевич, позвонить самому Аникею Ермолаевичу? Он сейчае дома. Сразу все и решите!

Шалымов хотел уйти от ответственности, но Константин должен был довести эту канитель до конца. Он крутанул раза два ручку телефонного аппарата, попросил соединить его с квартирой Лузгина и тут же услышал тягучий, будто спросонок, голос председателя:

— Ну-у?

Пока Мажаров рассказывал, по какой причине звонит, Лузгин натужно сопел в трубку. Он так долго молчал, что Константину даже показалось, будто их разъединили, но председатель, точно наконец проснувшись, хрипло закричал:

— Вечно этот бух не в те колокола бухает!.. Сам напутает, а я за него расхлебывай!.. Ну-ка, дайте ему трубочку.— Голос Лузгина дышал угрозой. .

Шалымов принял трубку с боязливой осторожностью, словно она могла укусить, приложил к уху. Лицо его одеревенело, застыло и уже не выражало ничего. Трубка хрипела и надрывалась: казалось, еще мгновение, и она как живая вырвется из его рук.

— Будет сделано, Аникей Ермолаевич! — Шалимов водворил на место трубку и обернулся к доярке.— Ну вот, разрешил выдать. А ведомость подпишет потом. Можешь

получить...

— Сколько веревочке ни виться, а концу быть! — Гне-вышева усмехнулась, задержала на Константине вдумчивые темные глаза.— Спасибо вам,— и шутливо подтолкнула бухгалтера к двери.— Пойдем, чернильная душа!

Мрыхин, насупясь, посмотрел им вслед, сунул все папки в несгораемый ящик, щелкнул дверцей и поднялся.

— Ну вот мы и в расчете! — Он протянул Мажарову ключ.— Бери и заведуй! Как говорится, успеха в работе и счастья в личной жизни!..

Однако уйти он не успел — дверь распахнулась, и на пороге комнаты появилась маленькая, чернявая, похожая на цыганку женщина в цветастом платке.