Чтение онлайн

Много славных воинов собралось в тот вечер у высокородного Гангура, пыркэлаба Орхея, любимого сына старой Гангурши — богатой и властной боярыни, владевшей обширными землями вдоль Днестра, вокруг села Пугой. Боярин Гангур поставил свой шатер впереди, возле самого вагенбурга, как бы показывая соратникам, что намерен быть среди первых и в ожидаемом бою. Здесь были старые бойцы, вместе с хозяином сражавшиеся с армией Гадымба: Кома, сын Шандра, старый Маноил, — бывший пыркэлаб крепости Нямц, Костя Орэш, Штефан, сын Дэмэнкуша, Ходко, сын Крецула, Оана, сам уже в годах, но по привычке величаемый всеми сыном Жули. Оцел, бывший пыркэлаб Четатя Албэ Станчюл и его сын Мырза, Миху Край, — высокородные, опора князя среди боярства, верные Штефану-воеводе еще с тех лет, когда он, изгнанник и сирота, скитался в чужих краях. Пришли начальник пушкарей Иоганн Германн, капитан личной княжеской сотни Албу, логофэт Тэут, Костя-чашник, начальник липкан Федор Кан-Темир, его родич капитан Акбулат, седой орхейский капитан, знаменитый рубака Могош. Были здесь рыжий Тоадер-дьяк и сын государева лекаря Исаака, назначенный после минувшей битвы сотником евреин Давид.

— Позвольте ваши кубки, дорогие гости, — возгласил хозяин, берясь за длинный серебряный черпак, которым набирал саморучно вино из пузатого бочонка, стоявшего на кошме в середине шатра. — За что пьем, пане Маноил?

— За посрамление проклятого царя бесермен, — предложил старец, поднимая полную чашу еще крепкой рукой.

— Что нового в поле, пан Федор? — спросил Станчюл Кан-Темира, недавно вернувшегося в лагерь после сшибки его липкан с передовыми акинджи.

— Султан разбивает свой стан. Отсюда верстах в семи.

— Вот бы его там пощупать! — возмечтал Ходко.

— Приказ воеводы — не сметь. Нас и так мало.

— Был слух — Молодец белгородский стяг ведет, — заметил Тоадер. — Не менее тысячи.

— Добрые бойцы, — кивнул Мырза. — Только от этого нас не станет намного больше. Да поспеет ли к бою пан Молодец и его люди?

В шатре пыркэлаба воцарилось молчание. Думали о том, о чем старались не вспоминать вслух: что войско Земли Молдавской нынче почти втрое меньше, чем в прежней большой схватке с османами, врагов же на сей раз почти втрое больше, чем было тогда. Что скорого возвращения крестьянских чет, отпущенных князем, нельзя ожидать. Что многие хоругви, приведенные боярами, ненадежны.

Ратные слуги Петра Гангура внесли большие деревянные блюда, украшенные по краям хитрой резьбой, с горячим мясом и рыбой, с караваями хлеба, заботливо присланными Гангуршей сыну вместе с материнским благословение и наказом крепко биться с царем-нехристем. Бояре, капитаны и старшие витязи с усердием принялись за еду.

— Баллисты хоть привезли? — спросил Збьеря-стольник.

— А как же! — отозвался Германн. — Тридцать добрых баллист, каждая бьет на полста шагов. Завтра будем ставить между пушками.

— Брашовяне обещали еще сотню пищалей, — напомнил Гангур.

— И опять подвели, — махнул рукой начальник наряда. — Ручницы, правда, уже в пути, но поспеют вряд ли. Государь послал навстречу обозу приказ: остановиться в Сучаве.

— Стало быть, не надеется, — подал голос Орэш.

— Это ты, пан Костя, оставь, — сухо бросил старый Оана. — Не гадать да надеяться мы пришли, а биться. Пусть гадает пан Пырвул, у его милости для этого свой планетарий есть. Пан Федор, сосед Пырвула, охотно вам подтвердит.

По кругу соседей прошел смешок. Боярин Пырвул, владелец больших маетков в Фалчинском уезде, прославился жадностью и скупостью, но домашнего звездочета все-таки содержал: был суеверен безмерно.

— Есть звезда, ваши милости, в которую охотно верю и я, — вставил Мику Край. — Это звезда нашего воеводы. До сих пор, за почти двадцать лет, она ни разу не подводила Молдову.

— Наш государь — прирожденный капитан, — согласился Маноил. — И учился у добрых даскэлов.

— И сам не раз поучал других буздуганом и саблей, — усмехнулся Гоян-ворник. — По турку видно, наука ему впрок пошла, на рожон не лезет, хотя ничего не скажешь — силен.

— Звезда — звездой, — молвил тут, наполняя снова кубки кроваво-красным тигечским, хозяин шатра. Только государь-воевода Штефан не на нее надеется. Его надежда — мы с вами, да те воины земли нашей, которые вместе с нами с оружием ждут султана. Поднимем же чаши, ваши милости, за них и за вас, кому завтра биться!

Кубки со звоном сдвинулись. И лишь тогда, утирая усы, плечистый дьяк и воин Тоадер заявил:

— Завтра боя не будет, паны-бояре. Султан Мухаммед дает отдых войску три дня.

— Три дня! — с досадой воскликнул молодой Мырза, сын Станчюла. — Не прикажет ли воевода за это время упредить бесермена? Ударить на него ночью, как сделал Цепеш?

— Турок теперь учен, застигнуть его врасплох трудно, — повторил Гоян-ворник. — Но государь-воевода Штефан знает его нынешний нрав. Не рвись ты в драку, высокородный пан Мырза, государь-воевода найдет дело твоей милости, да в нужное время.

Вельможное общество собралось в тот вечер и в шатре того самого боярина Пырвула, о котором со смехом вспоминали гости Гангура. Тут был высокородный и богатый Васелашку Утмош из Четатя Албэ, и неукротимый Ионашку Карабэц, и друг его Гырбовэц, и старый Паску, бывший постельник, и Дажбог-чашник, и несколько бояр из других мест. Не так много гостей, как в шатре Гангура, зато все — великие, из малых бояр — ни одного.

Вино, подаваемое слугой в чалме, пригубляли осторожно, разговаривали тихо.

— Турки, — втолковывал присутствующим гостеприимный хозяин, — наш хлеб покупают, щедро золотом расплачиваются. Дела ведут честно, слову своему верны — так велит им коран. Надо ли нам задирать их царя?

— Дразнила муха пса, — криво усмехнулся Дажбог. — А пес — гам, и нет ее!

— О силе — и разговору нет, — отмахнулся Пырвул, — и малому дитяти видно, какая у нашего Штефаницы сила противу великого царя осман. Гораздо важнее тут главное: не биться нам надо с турками, а в дружбе быть и торговлю иметь. Иное для нас — прямой разор.

Бояре помолчали, цепко ощупывая друг друга взорами. Собрались вроде свои, потомки великих родов; людей портаря Шендри, начальника над княжьими соглядатаями, между ними быть не могло; шатер Пырвула стоял позади всех и на отшибе, почти в лесу. Собрались богатые и могущественные, сильные золотом, знатностью, широтой родовых связей, протянувшихся и к престолам соседних держав; но и смелостью, хитростью, коварством, и умом, а если требовалось — и истинной храбростью, и воинским искусством. Опасные для каждого, кто мог встать поперек их пути.

— Дело не только в этом, ваши вельможные милости, — сказал Карабэц, положив руку на рукоять тяжелой сабли. — Князя Штефана просто нельзя убедить, что с Большим турком нужен мир. Князь Штефан ослеплен недавней, недолговечной своей победой и будет снова и снова лезть на турецкие копья.

— Эта победа Штефаницы над Гадымбом — хуже чумы, — не утерпел воинственный Дажбог.

— Прошу прощения у вельможного пана чашника, — учтиво продолжал Карабэц, — это не так. Скажу более: это хорошо, что нынешний воевода разбил в прошлый раз турок; обломав хоть раз зубы, они не станут глотать всю страну. Но сейчас — самое время покориться. Ибо иначе они все-таки нас сломят. И тогда учинят с нами то же, что сделали в свое время с болгарами, греками, сербами: превратят всех нас в рабов, отнимут у всех добро, и Молдовой будет править раб султана — паша, а имя ей дадут, как уже хотели, — Прутский пашалык.