Чтение онлайн

Ночь, однако, прошла спокойно. На заре султан распустил свой походный диван. «Это все проклятый Шендря, — думал Мухаммед, — дизардар Штефана. Боярин, наверно, пытал оставшихся греков и узнал от них, что мы готовим. Виновный теперь — я сам: должен был предусмотреть».

Наутро пришло подтверждение; над стенами Сучавы поднялись копья, на которых торчали головы всех фанариотов, застигнутых войной на греческом подворье, среди которых скалилась носатая голова верного султану Андреотиса.

«Я оставил в живых, о царь, твоих янычар, — писал Шендря в листе, посланном со стрелой. — Дабы не мыслило твое величество, что нечем нам в нашей крепости прокормить твоих дармоедов. Присылай еще — прокормим и тех».

Мухаммед пожал плечами и стал отходить ко сну. Две сотни аскеров, хоть и бывалых да храбрых, — не потеря для войска Порты. Задуманное же нынче ночью сулило иной успех; удайся ему такое — Сучава падет к его ногам без штурма и долгой осады.

Кони осторожно ступали по дну быстрого лесного ручья, стесненного с обеих сторон дремучей чащей, — кони славной во всем мире молдавской породы, не малые, но и не слишком рослые, красивые, но и выносливые, для воинской погони, но и для плуга, для похода, но и для мирной работы. Кони знали уже тайную тропу в надежно спрятанный среди дебрей лагерь воеводы и шли спокойно и споро, не мешая мыслям князя Штефана. Не тревожили своего господина и ближние соратники, следовавшие за ним гуськом, слушая птичьи хоры и смутные отзвуки незримой для человека, таинственной лесной жизни. Здесь, в старых кодрах, не властвовал суровый зной начала августа, иссушивший колодцы и луга в безлесных долинах, загнавший под спасительный полог вековых деревьев разновсяческую полевую тварь. Здесь не грозила ничему живому великая напасть, разлившая ужас смерти по шляхам и долам Земли Молдавской.

Отголоски бедствия, впрочем, доносились и сюда. Время от времени слышался далекий гул — это турки обстреливали Сучаву. Третью неделю султан осаждал твердыню, стремясь во что бы то ни стало взять его столицу, посадить на его престол ничтожного претендента, чьего имени никто не ведал толком, назвавшего себя побочным сыном Петра Арона, прижитым в Мунтении от неведомой куртянской вдовы. Сучава стояла крепко. Этим утром Штефан-воевода с лесистого холма любовался своею крепостью, осматривал стан бесермена, как делал уже не раз. Нет, не зря в дни покоя и мира трудился, укрепляя свои города, не жалел золота, понуждал трудиться землянина и боярина, выгонял на работы и возку камня монахов, объевшихся жирной рыбой из монастырских прудов. Не напрасно сам следил за тратой каждого талера, каждого флорина и уга, за каждым кинталом замешанного на снятом молоке и свежих яйцах раствора для стен, за каждым бревном и камнем — знал вороватый нрав иных пыркэлабов и апродов. Не пустыми были те труды.

Сучава стояла. Но в страшном разоре лежала его земля. Куда не добрались турки — там прошли татары; куда не доскакали дикие кони ордынцев — там бесчинствовали мунтяне. Где не побывали иноземные вороги — были свои. Бояре-вороги, бояре-изменники, надменная орда богатых и могущественных владельцев лучших земель, оставивших поле боя, решила уже, что час ее пробил, что князя и государя над нею более нет. И по сей день сидели еще в своих гнездах под охраной ратных холопьев паны, уверенные, что воевода убит и нет отныне предела их власти. Иные знали, что Штефан жив, но думали, что он уже — не в счет. Паны перехватывали своими стягами четы землян, спешивших обратно в войско; их хоругви стерегли у старых бешлягов; по давнему, отмененному князем праву вести на войну четы своих цинутов, бояре объявляли себя начальниками крестьянских отрядов и уводили их к себе, понуждая охранять собственные усадьбы, грабить соседние села и разбойничать на дорогах. Бояре сбросили мирную личину и были теперь способны на все.

Ну что ж, Штефан знал, чего может ждать от своих бояр. С его неуклонно, хотя и медленно пополнявшимся войском, достигшим уже двенадцатитысячного числа, воевода держался, как и следовало, в удобных местах вокруг столицы; «ближе к огню — теплее», — думал он с усмешкой. Отсюда Штефан высылал четы — нападать на обозы, на мунтян и турок, отправлявшихся на поиски припасов и фуража. Отсюда посылал отряды к известным от дедов-прадедов местам сбора воинов — препятствовать панской измене, собирать бойцов в стяги и направлять к нему. Нашествие сузило, как обрезало, круг верных, способных стоять вокруг его престола по праву рождения, по богатству и древности рода; и слава богу, узкий круг для опоры — надежней. Родич Шендря сидел в Сучаве. Брат матери, высокородный Влайку, с сыном Думой — пыркэлабы в Хотине, где укрылась его семья. Рядом — Влад Русич, пригретый им беглец с галеры, а ныне — доверенный дьяк, грамотей и воин, все более становящийся его правой рукой в походе. С ним — куртяне, капитаны и сотники его вернейших чет, такие как Молодец или Боур из Белгорода, оба — сыны землепашцев и войников.

Влад Русич в это время, уловив впереди какой-то шум, мгновенно объехал князя, вытащил саблю — загородил собой. Недовольно поморщившись, воевода чуть тронул шпорами коня, встав рядом с москвитином, прислушался. Ничто более не нарушало тишину. Но Русич махнул рукой; с полдюжины куртян устремились по руслу вперед. И вскоре один из них появился опять.

— Земляне, государь, — доложил он. — Не верят кэушелу, просятся к твоему высочеству.

Штефан направился к месту, указанному витязем. И увидел среди поляны, заросшей невысоким кустарником, десятка два воинственных поселян, ощетинившихся копьями и рогатинами, выставивших даже перед собой заряженный арбалет. Землян вполне можно было принять за огромных волков или за медведей, так они заросли бородами, так свалялась шерсть на их больших кушмах и изодрались зипуны.

— Ну чего, божьи люди, чего вам? — насмешливо спросил воевода. Не признали еще?

Крестьяне повалились на колени; шапки, казалось, сами попадали с их голов.

— Прости, государь, — взмолился один из них, с виду — старший, — как не признать! Твои ж мы войники!

— Откуда же вы, куда? — голос князя посуровел.

— Из Болокны мы, государь, из Тигинского цинута, — отвечал старшой. — На татар ходили, в свои места, как ты нас, государь, отпустил, да вот, обратно идем.

— И что там, у вас?

— Пожгли ордынцы село, пограбили. Детишки да бабы, слава Иисусу, успели в лесу укрыться. Татары давно ушли, некого было уже и гнать. Как тут, отколь ни возьмись, десяток мунтян с агой, пришли полонить. Дали мы им полон, развесили всех по деревьям и — к тебе, государь. Будь милостив, прими.

— Встаньте, дети! Что видели дорогой? — спросил князь.

Ответом был общий, дружный вздох.

— Земля наша лежит пуста, где прошли проклятые, государь, — молвил старший войник. — на дорогах шалят харцызы, но много ли им осталось добирать! Да еще ходят всякие тати, ищут невесть чего, сеют смуту и обман. Ну-ка, встань, вражий сын, — скомандовал крестьянин, — покажись государю, каков ты! — Из кустов в середине поляны, недобро скосив глаза, поднялся на ноги лежавший до тех пор детина в богатом, изодранном в клочья жупане, со связанными за спиной руками. — Вот он, княже! Шел с ватагой, встретил нас за Прутом, звал к боярину своему в чету. Обещал добычу, говорил такое, что и не вымолвить.

— Что говорил холоп? Не робей, сыне, поведай, — подбодрил Штефан.

— Будто ты, государь, не в обиду тебе, у султана сидишь в шатре, на цепи. Будто нет на Молдове воеводы, и править на ней боярам. Таким, как его хозяин.

Штефан соскочил с коня. Зеленые сапоги князя потонули в густой траве.

— Кто же твой хозяин, добрый молодец? — с недоброй лаской в голосе спросил государь пленника. — Похвались, чтобы и мы узнали его честное имя.

Пойманный угрюмо молчал, глядя себе под ноги.

— Ройте землю, — негромко приказал Штефан. Крестьяне охотно начали вскапывать ножами и рогатинами влажный дерн.

— Я скажу, государь. — Пленник вновь умолк, но губы его, словно сами собой, опять разомкнулись. Я скажу, государь. Нас послал высокородный пан Дажбог, чашник.

— Нас? А прочие где? — князь обвел взглядом поляну.

— Эти добрые люди порешили, княже, — пояснил чашников слуга, облизнув пересохшие губы.

— Ватага у него, государь, невелика была, с полдюжины-то всего, — снова рухнул на колени старший землянин. — Речи мерзкие говорили, к измене звали. И развесили мы их по деревьям, не прогневайся, государь великий!

— На деревьях? Почему?

— Некогда нам было, государь, — с виноватым видом, прижимая к груди кушму, посетовал крестьянин. — Надо бы содрать с них с живых поганые шкуры или посадить на колья. Так уж вышло, спешили к войску, и так замешкались. Как теперь с ним, кончать?

Приказав землянам следовать за ним, ведя со всем бережением пленника, Штефан продолжил путь. Чашников холоп, если потребуется — под пыткой, мог еще много рассказать.

До лагеря господаря было недалеко. «Ближе к огню — теплее»: отсюда было легко направлять действия войска, все более пополнявшегося людьми, всегда зная, что делает враг, но оставаясь для него невидимым. Здесь он мог передвигаться, куда хотел, по тропам в лесах, нанося османам удары, где бесермены их не ожидали. И еще, здесь он всегда был под охраной надежных крестьянских чет, в безопасности от боярской измены, от тех ловушек, которые могли соорудить для него прежде тайные, а ныне уже и явные сторонники султана. Тут у него руки всегда развязаны, когда врага сковывает все: тяжкая неповоротливость войск, наряда и обозов, неизбывный страх вчерашних кочевников перед лесными дебрями, снабжение по ненадежным дорогам, цели самого похода — крепости, города и главные шляхи страны.