Чтение онлайн

Удачливый мессер Зеноби, увидев в глазах Чербула гневный блеск, спохватился.

— Впрочем, мне надо еще многое сделать перед отходом судна, — торопливо проговорил он, бросившись обратно к сходням. — Целую руки вашей милости, рыцарь, счастливо вам оставаться!

— Постойте, мессере! — властным голосом придержал его капитан. — Разве вы забыли о той «Зубейде», на которой мы с вами впервые встретились? Обо всем том, что на ней произошло?

— О рыцарь, конечно — нет! — осклабился работорговец. — Вы преподали мне хороший урок. Теперь я везу их в цепях, а охранников набираю из старых алжирских пиратов!

— Видишь, мой Войку, чем все оборачивается, — негромко проговорил Юнис-бек. — Ты обретаешь с друзьями свободу — и этот начинает возить невольников в цепях. Отец спасает несчастного беглеца, — и он оживляет торги рабами в Крыму, повышая спрос на пленников на татарских рынках. От добра рождается зло, и так всегда. Ты слышал, Войку: Алеппо, Каир, Венеция… И мой Стамбул… Какой страшный мир!

Войку все это знал давно, Войку был готов каждый час драться, чтобы мир людей был лучше, чтобы правда в нем торжествовала все чаще. Для этого нужна была, однако, твердая воля, крепкие кулаки. Юнис-бек не нравился нынче Чербулу; молодой осман, вдруг увидевший мир, каким он есть, чересчур болезненно воспринял удар.

— И страшное судно, мой Юнис, хотя его владелец все-таки вызывает смех. Не у тех, конечно, кого возит, — поправился Войку. — Так, может быть, ты останешься?

Юнис-бек с недоумением поднял на побратима глаза.

— Может быть, останешься у нас, брат? — продолжал Чербул с улыбкой, заметив, что на судно, в сопровождении служанки, поднимается закутанная от глаз до ног легкая фигурка, которую он недавно, кажется, видел в сапогах и воинском кафтане. — Не то твоя Гелия сбежит — от Стамбула ее острова намного ближе, чем от нас.

Юнис-бек не обиделся.

— Она сбежит и отсюда, — ответил он с затаенной тоской. — Я вижу это уже по ее глазам. Жены и девы тамошних греков вольны жить, где хотят, любить, кого хотят. Расстояния таких не удержат.

— Такие женщины — настоящие, брат, — сказал Войку. — таких надежно удерживает любовь.

От крепости к причалу шли уже Иса-бек и Тудор Боур. Старый сераскер побывал у пыркэлабов с важным делом — письмом султана, первым посланием падишаха Штефану-воеводе с того дня, когда он выступил в поход.

— Ну, прощайтесь, — сказал он молодым воинам. — Не тужите, еще свидитесь. Если будет мир, мой Войку, в будущем году ждем тебя к себе в гости, на Дунай.

В это самое время бояре Дума и Германн, полномочные наместники Четатя Албэ и всего цинута, пользуясь правом, данным им господарем, развернули благоухающий пергамент с письмом Мухаммеда Фатиха. В глазах зарябило от мелкой, искусно выписанной золотом вязи арабских букий, выстроенных в затейливые строчки и заключенных в узорную рамку — картуш. На втором листе, скрепленном с первым серебряной вислой печатью, с неменьшим искусством было написано то же самое, на церковнославянском.

— Читай, брат, — благодушно сказал старый Германн. — Твои-то глаза — моложе.

Дума взял листы, устроился в кресле за столом.

«Благородному, мудрому и достойному величайшего почета Штефану-воеводе, властителю Аквалахии, — начал пыркэлаб. — Его высокому благородству… с приветом, полным любви…»

— Так, так, уставное начало, — усмехнулся Германн. — Дальше будет: если не покоришься, не придешь к нашему величеству, просить прощения, не отдашь сыновей в заложники, то знаешь, что с тобою будет. Ибо видел пример того-то и того-то, а все они кончили очень плохо.

— Вовсе нет, — заметил Дума. — Дальше следует договор о мире, который султан предлагает воеводе.

— Вот как! Любопытно!

«Мы, милостью божией великий князь и великий эмир, — с удовольствием выговорил Дума, — султан Мухаммед-бек, сын великого властителя, эмира и султана, покойного Мурада, именем пророка, всех толкований Корана и тысяча одного толкователя Мухаммеда, клянемся душою прадеда, деда, отца и своею, своею головою и головами своих сыновей, своим животом…»

— Господи Иисусе, зачем все это! О чем клянется проклятый?!

— О мире, твоя милость. О вечном мире… Если…

— Читай! Чего он хочет?

— О прибытии в Стамбул — ни слова. О заложниках — ни слова. Понял кое-что, побывав в гостях, безбожный султан! Далее: требует дань. Что была при Петре-воеводе. И ту, что задолжали за все годы. И чтобы не трогать мунтян.

— Добро, — кивнул Германн. — Грамоты, как велел государь, отошлем логофэту в Сучаву. Ему же, в малом листе, отпишем коротко, чего нехристь требует. Государь, верно, уже в Мунтении, гонит Лайоту, как зайца. В Мунтению с грамоткой пошлем Молодца.

— А в Сучаву?

— В Сучаву пусть едет Чербул. Небось рвется. Пускай едет, привозит жену.

Большая каменная плита на генуэзском кладбище, короткая надпись. Так выглядела могила Антонио Венецианца, перед которой, сняв гуджуман, вновь как и неделю назад, стоял Войку Чербул, на сей раз — прощаясь. За невысокой оградой снаружи капитана ожидало при лошадях двое спутников по предстоящей поездке — Переш, возвращавшийся в Семиградье к жене и тестю, и Клаус, вступивший в число ратников Четатя Албэ и ехавший в Сучаву за ждавшей его Гертрудой. Постояв рядом с молодым начальником перед камнем, друзья отступили за забор, оставив его в одиночестве.

Вот и окончил свой светлый путь, думал Войку, старый рыцарь, как должно воину — в бою. А сколько сражений пришлось выдержать мессеру Антонио за целую жизнь! Ведь не было, наверно, человеческой слабости и порока, которому Зодчий не бросал бы вызов. Торжествующая, воинственная тупость церковников; алчность, подозрительность и самомнение духовных и светских государей и властителей, каким ему только ни приходилось служить; невежество и враждебность раззолоченных холуйских толп, окружавших монархов и вельмож. Долгие годы без пощады и отдыха преследовала его инквизиция; владельцы замка Леричи, который он построил, пытались выдать его доминиканцам — неотступным в ненависти «господним псам». Зато как любимого сына приняла Антонио Зодчего Земля Молдавская. Вельможные бояре, правда, и тут метали в великого архитектора стрелы зависти и неприязни, чинили препятствия его замыслам. Но здесь венецианец нашел надежный круг друзей, возглавленный умным и смелым господарем Штефаном. Здесь воздвиглось и простоит века величайшее творение мессера Антонио — новые укрепления Четатя Албэ, ее исполинские башни и стены, врата и ров. Этой земле старый рыцарь отдал часы лучшего вдохновения, плодотворнейшие труды, а в дни опасности — и жизнь.

Старое кладбище лежало вокруг Чербула в глубоком покое — неровные ряды семейных склепов, пышных или скромных гробниц, деревянных и каменных крестов. Обреченное кладбище: генуэзцев в городе становилось все меньше, а в зарастающие травой аллеи все реже приходили люди. Время сделает свое дело, по меркам Хроноса — недолгое: оплывут, сровняются с землей, исчезнут могильные холмы, рассыплются, скроются под дерном кресты и камни. Но неизбежное не могло нарушить спокойствия обитателей этого уединенного уголка. В шелесте старых кленов и лип, в шепоте листвы деревьев и кустарников слышались их негромкие, неумолкающие голоса.