Чтение онлайн

— Прости меня, друг, — боярин в первый раз за время службы в отряде положил руку на плечо товарища. — Прости, что говорю загадками; если уж завел беседу — говорить надо прямо. Но на то, чтобы поведать тебе все, не хватит, может быть, дней, оставленных нам судьбой. Скажу только: изверился я во всем. Дала мне судьба отца, а был для меня он злым отчимом. Дала родимый край — обернулся он диким лесом, где охотились на меня мои же братья и друзья. Дала возлюбленную — а любимая предпочла мне низкого моего врага, подлеца и труса. Разве это для одного человека мало?

Арборе в роду был старшим сыном, законным наследником. Но отец, узнавая в нем собственные зримые черты, не узнавал характера и нрава. Привыкший с детства к играм и смелым вылазкам с мальчишками соседнего села, Ион не оставил дружбы с ними и позднее, когда они стали юношами и воинами. Отец упорно настраивал Иона против прежних друзей, против их села, с которым давно враждовал, внушая сыну, что приятельство с черной костью — урон достоинству и чести их вельможного рода. Но, встречая неповиновение, стал заметно охладевать к старшему, которого прежде любил за смелый и искренний нрав. Отец поставил на место первенца второго из четверых своих отпрысков мужского рода, Дину — спесивого, хитрого и предприимчивого молодца.

Став в семье изгоем, Ион ушел служить в сучавские стяги господаревых куртян. Но и этого оказалось мало старому Арборе; отец опасался, что умный и храбрый сын сумеет возвыситься при дворе князя, ценившего своих слуг по истинным достоинствам, и, когда его самого не станет, предъявит свои права на наследство. В Сучаве у старого Арборе оказались могущественные друзья, и Иону пришлось уйти из куртянских стягов. Ион испытал удел наемного воина: служил в Брашове десятником, в Белгороде — сотником. Там и вызвался он охотником в отряд, отправлявшийся с князем Александром в Мангуп.

Печальный звон колокола в часовне над крепостными воротами вмешался в их разговор.

— Ты знаешь, Чербул, о чем он звонит? — спросил молодой боярин со странной усмешкой. — Он говорит — надейся. Он говорит: не все потеряно для тебя, о грешник, а поэтому — терпи. Он просит о вере — не отчаиваться навек. Вот и думаю я: поверю-ка еще, — уже спокойнее продолжал Арборе. — Поверю любви, ибо встретил ее, уже не чая, что есть для меня и хорошее в этом мире. Прощай, мне пора.

Ночь давно спустилась на Мангуп. На площадку башни поднялась новая смена дозорных. Время для Войку еще не вышло — юноша остался на своем посту. Арборе торопливо спустился по лестнице и исчез в темноте.

На следующий вечер, по приказу князя, Войку привел готовую к бою сотню во двор цитадели. Там ждали уже две сотни вооруженных феодоритов. Не теряя времени, бойцы, впереди которых шел сам Палеолог, направились к небольшой дверце в стене башни, где начинался подземный ход. Воины долго шли по темному туннелю, пока затхлый воздух катакомб не развеяло дыхание свежего ветерка. Вышли в большой открытый грот, за которым белела среди буйных трав крутая тропа, сползавшая в узкую долину. Перед ними на холме простирался лагерь оттоманского войска. Послушные порядку аскеры Гедик-Мехмеда почивали уже в теплых шатрах.

Воины Мангупа осторожно двинулись дальше, обходя лагерь. С этой стороны османы не ждали гостей; вытянувшись узкой колонной, базилей и его люди все ближе подбирались к беспечному противнику. Заслоны турок остались далеко за спиной. Неглубокий ров с палисадником охраняли лишь несколько задремавших часовых.

Базилей дал знак. И весь отряд яростно устремился на врага.

Войку перепрыгнул через ров, перемахнул изгородь. Смяв редкую цепочку часовых, рядом с ним молча неслись Иосиф и Теодорих. За ними спешили князь Александр, сотник Дрэгой, консул ди Негроне. Сомкнутая колонна легко проходила сквозь беспорядочные, мечущиеся в страхе кучки полуодетых осман, опрокидывая шатры, вспугивая верблюдов, лошадей и быков. Чербул принял на саблю очумелого замахнувшегося ятаганом агу, перескочил через полуугасший костер. Рядом с деловитой яростью работали клинками Пелин, Жосул и Армаш. Перед сотником вырос новый лагерный костер: не рассчитав прыжка, Войку врезался в самую середину груды тлеющих углей. Высокое пламя опалило юноше кудри, сожгло длинные ресницы. Чербул рванулся из жара и пошатнулся: сильный удар пришелся по легкому шлему. Это дюжий янычар, спеша сразить ослепленного огнем кяфира, напал на него сбоку с тяжелой булавой. Войку почти наугад отмахнулся саблей, и турок, раненный в шею, шатаясь, отступил в темноту.

Тревога между тем быстро распространялась по лагерю. Ударили пищали, ухнула где-то пушка, далеко вокруг разносились вопли раненых, приказы проснувшихся начальников. Но паника и растерянность мешали туркам собрать силы для отпора. Турки метались между шатрами: спешившие наперерез нападающим небольшие отряды осман наталкивались на толпы бегущих соплеменников и тоже обращались в бегство. Выскакивавшие из палаток с криками ярости врубались в ряды своих товарищей, принимая их за врагов.

В довершение всего по лагерю скакали храпящие кони, сбивали с ног людей; взбесившиеся волы, опустив головы, в слепой ярости сметали все со своего пути и, столкнувшись с рогатыми собратьями, свирепо, насмерть дрались, будто убийственное ожесточение двуногих передалось и им.

В этом повальном смятении князь Александр в развевающемся плаще вел своих воинов к середине лагеря на макушке холма. Излюбленным оружием — боевым топором — базилей уверенно сокрушал каждого, кто осмеливался преградить ему дорогу. Рядом с ним, поминутно выручая друг друга, бились феодориты, сурожане-русичи, итальянцы. Сверкал длинный меч мессира Гастона, крушила вражьи головы тяжелая дубина в руках отшельника кира Василия.

Цель атаки — большой белый шатер — была уже близко. Но тут на пути воинов Мангупа выросла живая стена — лучшие отряды Гедик-Мехмеда, его гвардия и охрана. Бешлии сераскера не стали ждать, когда феодориты на них ударят, они сами бросились им на встречу. И закипела схватка. При свете факелов и костров какой-то бек узнал князя, и несколько десятков осман устремились к базилею, стараясь отрезать его от соратников.

Чербул увидел, как стегарь Галич упал, пронзенный дротиком, выпущенным из турецкого самострела. Упали, сраженные насмерть, Гане и Армаш. Несколько бешлиев со всех сторон навалились на Иосифа; евреин исчез под кучей тел, но вдруг живая гора распалась, и из нее вылез ощерившийся в ярости оруженосец, без шлема, с двумя окровавленными кинжалами в руках. Сотнику пришлось отбиваться от троих; когда же Войку, убив двоих и обезоружив третьего, погнал его прочь, громкие крики заставили молодого воина обернуться.

Князь Александр в одиночку отбивался от десятка врагов. Топор базилея сломался, и он, схватив за ствол длинную турецкую пищаль, наносил ею страшные удары, не давая окружающим его бешлиям приблизиться. Несколько осман с проломленными черепами лежали у ног князя. Но вод подбежал, целясь в него, еще один пищальник; трясущаяся рука турка никак не могла подвести фитиль к запальному отверстию. Подскочивший к незадачливому стрелку ага вырвал оружие и спокойно направил его на базилея в упор, с четырех шагов.

Свои и враги — все оцепенели; казалось, что для властителя Мангупа все кончено. Но тут Чербул прыгнул издалека, выбросив вперед собой тяжелую саблю. Удар оказался легким, но пищаль покачнулась все-таки в руках турка, и пуля взрыла землю под ногами Палеолога. Князь Александр точным выпадом уложил стрелявшего.

Тут подоспел с молдавскими витязями сотник Дрэгой. И наседавших на князя турок изрубили.

Последний заслон был прорван, нападающие ворвались в личный шатер Гедик-Мехмеда. Чербулу вначале показалось, что он попал в сказочный замок кочующего волшебника. В шатре сераскера, всегда удивлявшего скромностью платья и доспехов, отовсюду мерцали мягким сиянием золотая утварь и парча, драгоценное оружие. Полы его драпировал изнутри зеленый и жемчужно-серый шелк, отороченный по низу алым, затканным золотыми узорами, рытым бархатом.