Чтение онлайн

Многие в Европе тогда действительно не могли понять, как случилось, что могущественный, страшный для соседей Крымский юрт без боя склонился перед Стамбулом, объявив себя вассалом турецкого падишаха. Ничего не могло быть, однако, более выгодным для племени степных хищников, каким была орда, чем это решение юрта.

Крымский юрт разбил ведомые Ахмат-ханом войска ослабленной усобицами Золотой орды со столицей в Сарае, которой был прежде подвластен. На словах, правда, Крым оставался до того под рукою Сарая; теперь же, покорясь султану, отложился от прежнего хозяина окончательно. Орда обрела нового господина — и тысячу благ вместе с ним. Новый хозяин был далек — орда могла располагать собою по-прежнему. Стамбул наступал на Венгрию и Польшу, на Молдавию и Кавказ — орда была в том его естественной союзницей, готовой ударить кяфирам в тыл, врываясь для грабежа в их пределы сквозь чужие рубежи, взломанные таранами османских армий. Взамен пустячной дани орда получила могущественного единоверного покровителя — самую сильную в той части света державу, победоносно развивавшую наступление на севере и западе, на юге и востоке.

— Теперь, — сказал бей, — мы возьмем в клещи гибели чересчур усилившегося московита, заставим его, как прежде, бить нам челом и служить. Не гонимыми нуждой налетчиками, не ветру подобной, появляющейся и ищезающей божьей карой будут тогда в мире чингисиды, а хозяевами, как в былом, — народом-господином, народом улемов и князей. А не дозволит того Аллах, — добавил Эмин-бей, когда они подошли к шатру, — одолеют чингисов народ соседи, — тогда османы дадут нам приют. В их обширном царстве довольно места и для нас. Как видишь, сын мой, — усмехнулся татарин, — турки для нас — дар небес.

— Для Феодоро и иных земель — дар преисподней, — упрямо молвил молдавский сотник.

— Бей Искендер, — нахмурился кочевой князь, — спас бы свою страну, не будь безумного упорства, видимо, рождаемого в ваших душах самою кротостью христова учения. Я мог бы спасти Искендера с семьей и сейчас. Но не посмею еще раз предложить такого; он не примет непрошенного дара. Искендер-бей — истинный рыцарь Крыма.

Снаружи раздался гортанный, короткий крик. Эмин-бей вышел на порог. Перед его шатром двое нукеров держали головой в траву, заломив ему руки, обнаженного до пояса татарина. Князь приказал его поднять.

— Ты бежал перед лицом врага, — молвил повелитель орды. — Знаешь, что гласит о том закон предков?

— Знаю, господин, — бесстрастно ответил тот.

По знаку бея татарина повели на лютую казнь. В орде действовала еще безжалостная Чингисова яса. [28]

И потянулись новые дни кочевой жизни. Войку вместе с беем и его улемами вихрем скакал по равнинам, совершенствуясь в искусстве верховой езды, охотился, провожал и встречал отряды, снаряженные князем за добычей и на войну. Эмин-бей порой отлучался на день-другой по своим тайным делам к войску, стоявшему с турками у Мангупа. Тогда сотник предавался лени; лежа в своей юрте, влекомой дюжиной неторопливых волов, юноша читал книги, взятые у бея, или дремал под мерное поскрипывание арбы и заунывное пение рабов-погонщиков.

Однажды Эмин-бей не появлялся в своем аиле целых три дня. При вступлении осман на Великий остров тогдашний хан Менгли-Гирей был свергнут и бежал, на престоле в Бахчисарае оказался его сын, малоопытный юноша Айдар. Хозяевами орды стали беи семи племен, меж которыми первенствовал ширинский. Султан из Стамбула их в том поощрял: Мухаммед видел в могуществе беев залог своей власти над своевольным Крымом, узду для будущих ханских прихотей. «Захотим — оставив Айдара, — похвалился накануне поездки перед Войку ширинский властитель. — Захотим — посадим в столице брата Менгу-хана. Можем вернуть туда и его самого: хитрец достаточно наказан и будет помнить урок. [29] Лучше старый, но наученный послушанию хан, чем новый, но неук», — горделиво добавил Эмин-бей.

Из Бахчисарая, где собирался диван, из Каффы, куда князь ездил к наместнику, Эмин-бей вернулся поздним вечером, усталый и хмурый. И тут же велел позвать сотника зи Монте-Кастро в свой шатер. Едва переступив войлочный порог, Войку сразу понял: Эмин-бей призвал его не ради добрых вестей.

— Садись, сын мой и гость, — сказал татарин. — Ты храбрый муж, как ни молод, и выслушаешь без обиды прямую речь человека, никогда не желавшего тебе зла.

Эмин-бей помолчал, пока служанки вносили ужин.

— Вначале поешь, — сказал князь, протянув руку к плову.

— Прости, баба. Раньше вести.

— Будь по-твоему. — Бей вновь сложил руки на коленях. — Скажу, как ни тяжко мне это: я не смогу выполнить свое обещание. Не дал, видно, на то дозволения великий Аллах.

Войку молчал.

— Я был намерен отправить вас через Гезлев [30] к бею Штефану, как только оттуда в Монте-Кастро пойдет корабль; путь по суше слишком опасен для княжны. Аллах судил иначе. Тайный недруг донес в Стамбул о том, что ширин-бей прячет в своем гареме девушку царского рода. И вот прибыл фирман. — Князь достал из сандалового ящика пергамент, с которого свисала на алой ленте серебряная печать, благовейно коснулся его губами. — Священный фирман Прибежища благоденствия, падишаха Мухаммеда, повелевает его рабу доставить племянницу мангупского бея в Каффу, откуда ее отвезут морем в столицу его царства. Я знаю — продолжал бей, — эта девушка тебе дорога; но мы не вольны в своей судьбе, ее определяет всемогущий Аллах. Тебе же, поверь, о сын мой, лучше — отныне забота об этой девушке с тебя снята. И беспокоиться о ней не следует: если всемогущий не возьмет ее себе, он непременно выдаст Роксану-хатун замуж за очень знатного человека, может быть — турецкого бея или даже христианского властителя, покорившегося Сиятельной Порте. Эту знатную девушку, по ее рождению, ждет замечательная будущность. Зато сам ты свободен и волен выбирать свой путь.

— Он лежит теперь в Каффу, мой бей.

Эмин-бей зачерпнул горсть остывшего плова, но, не донеся, положил его обратно. Налив вина себе и гостю, он жадно осушил кубок.

— Воистину сказано, сильна, как смерть, любовь! — воскликнул бей. — Аллах уберегал меня от нее до старости, да вот, не ко времени выдал ее головой, — татарин кивнул в ту сторону, где под боком у его шатра стояла юрта синеглазой подолянки. — Но не всякая страсть, хвала всевышнему, грозящая беда!

— Страсти не выбирают, мой бей, — сказал Войку голосом, от которого жестокое сердце татарина дрогнуло впервые за много лет.

— Ты сын моего анды, — молвил бей, помолчав. — Значит, я для тебя здесь — отец и мать. Родительской власти над тобой мне не дано, но право отеческого совета — за мной. Говорю же тебе, как сказал бы кровному сыну, как приказал бы, верно, тебе мой кардаш, богадур Тудор: оставь эту девушку. Забудь ее.

Сотник не отвечал.

— Эта девушка — из дома Палеологов, — продолжал повелитель кочевников. — И Асанов. И Комненов. И Гаврасов! Четыре царственных рода слили в жилах этой девушки свою священную кровь, дававшую императорам право на половину земного круга; такое рождение не имеет, как тебе ведомо, цены. Вообразим невероятное: ты отобьешь ее у султана, у самого могущественного в мире властелина, чья воля порой — сильнее самой судьбы, да простит всевышний меня за эту мысль. И что же? Оставаясь с нею, став даже ее мужем, ты будешь везде словно одинокий путник, несущий бесценный алмаз через лес, кишащий лихими людьми.

Войку безмолвствовал в упрямом несогласии.

— Эта девушка убила татарского воина, — продолжал бей, — уже после того, как накинутый аркан сделал ее собственностью нашего рода. От заслуженной за это казни я не смог бы, поверь, защитить ни одну другую полонянку, каким бы высоким ни было ее рождение: закон Чингиса обрекал ее на неминуемую смерть. Роксану-хатун не пришлось защищать: мои улемы, узнав, кто она, не стали помышлять о наказании. За менее знатных женщин, чем она, убирают с дороги и более родовитых мужей, чем ты, о мой сын. Не достанут тебя ножи соперников — придется беречься ее же семьи. Род Палеологов еще силен в этом мире; для этих людей ты станешь позором, их ненависть и месть будут преследовать тебя везде.

Войку по-прежнему молчал.

— Так судил тебе, верно, Аллах, — развел руками Эмин-бей, — бессильны тут, видно, слова, будь они вытканы жемчугами. Завтра выступаем к Каффе; ты волен ехать с нами и испытать до конца, как немилостива к упрямцам судьба. Мы выезжаем, дальнейшее же — во власти Аллаха.

— Спасибо, — Войку поднялся, чтобы уйти.

— Постой-ка, о сын беды! — вспомнил татарин. — С этого вечера у юрты Роксаны-хатун поставлена крепкая стража. Так что более к ней не ходи, я пришлю к тебе в юрту другую красавицу. — Лицо старого Эминека вновь сощурилось в ласковой усмешке.