Чтение онлайн

– За... за... зар-раза!..- вдруг дико закричал ротный.- Стой!.. Стой, твою...

Я быстро отвернулся и в тот же момент услыхал короткий, глухой удар. Очевидно, ротный ударил кулаком капитана.

Мой подводчик стегнул лошадей. Лошади рванули.

– Не напирай!..- кричали с подводы перед нами...

– ...а когда он, не допив молока, выбежал из хаты, того уже и след простыл...

– В гражданской войне всё опять и опять повторяется!..

– Не велика у ней, знать, фантазия!
– перебил поручика Науменко подпоручик Морозов.- Ведь это же почти что прошлогодняя история с этим...как его?
– с Ленцем... Помнишь?..

Мы въезжали на холм за оврагом.

Над забором поместья свисали тяжелые ветви черешен.

С подвод 3-го взвода быстро повскакали солдаты.

– Назад!..

Узнав голос поручика Скворцова, я удивленно обернулся. Балансируя, поручик Скворцов стоял на подводе.

– Назад!
– кричал он.- Ершов! Тыкин! Подойко!.. По подводам! По по-д-во-дам!..

– Неслыханно, господа! И что за добрая муха его укусила!
– сказал, не менее меня удивленный, подпоручик Морозов.- А?.. Что за черт!.. Из Савла да в Павла!..

Ершов, Тыкин и Подойко, звеня котелками, уже бежали назад к подводам.

– Подождите! Да рассказывай дальше,- снова обратился я к поручику Науменко.- Действительно, происшествие не совсем-таки обыденное!..

– Ну и вот...

И лицо поручика Науменко разгорелось от возбуждения.

– Когда наша рота пошла в бой,- рассказывал нам поручик Науменко,оставшийся при обозе штабс-капитан Карнаоппулло отправился в халупу пить молоко. Пользуясь простодушием Кишечникова и его незнанием службы, один из перебежчиков, тот, что глядел исподлобья, попросил у него разрешения оправиться, ушел за хату и больше не вернулся. Оставив второго перебежчика, Кишечников побежал искать его по всем хатам; попал также и в ту, в которой за крынкою молока сидел штабс-капитан Карнаоппулло. Штабс-капитан поднял на ноги всех нестроевых и даже подводчиков, но было уже поздно. Сбежавшего красноармейца не нашли. Тогда рассвирепевший штабс-капитан тут же, возле подводы, расстрелял и Кишечникова, и второго красноармейца - скуластого парня с красным лицом,- обвиняя их обоих в содействии побегу.

– Да, да!..- повторял поручик Науменко.- Попадись под горячую руку... капитану или ротному... Зве-ери!.. А ведь сбежавший был шпионом,- вы знаете это?

...Мы уже спускались с холма... Поручик Науменко все еще сидел у нас на подводе. Понемногу возбуждение его прошло, и на лицо вновь набежала знакомая нам улыбка.

– Эй, поручик Скворцов! Откуда такое богатство?..- закричал он вдруг, приподнявшись.

Несколькими подводами за нами голый до пояса поручик Скворцов расправлял над головою новую, белую рубашку.

– А что?.. Завидно?
– крикнул тот, уже продев сквозь рубаху голову.

– Да нет!.. Но откуда?..

– Да оттуда!

Поручик Скворцов указал рукой на поместье, уже едва-едва чернеющее вдали.

– Подарили?..

– Еще что!.. Кто теперь дарит!.. Родичи там у меня есть, из недорезанных... Тетка...

Кружилась пыль. Подводы наезжали на подводы. Холмы за нами опускались в полутьму.

ПОХОДНАЯ ЖИЗНЬ

Красные наступали...

Три дня подряд, каждую ночь, шла в бой наша рота.

Мы защищали большую, богатую колонию, Гальбштадт или Куркулак,- не помню... Помню одно: на каштановых деревьях ее главной улицы болтались три трупа. Помню еще и лицо одного повешенного. Оно было вздуто, особенно щеки, которые выступали вперед и хоронили провалившийся вглубь нос. На длинной веревке под бородой повешенного болталась дощечка; "дезертир". Дощечка раскачивалась под ветром и, легонько ударяя о колени повешенного, вновь отскакивала далеко вперед.

– Вот!.. А вы говорите, своих не вешаем!..- сказал как-то штабс-капитан Карнаоппулло.- Как не вешаем! И по три сразу...

– Да разве свои это? Ведь это те же красноармейцы! Вот если б офицера на вешалку вздернули.

– Еще что!.. А Ивановского позабыли?.. Мало?

И штабс-капитан отошел от ротного и нахмурился. В последнее время штабс-капитан хмурился очень часто. И всегда только в присутствии ротного. И всегда - отворачиваясь.

А около штаба полка дни напролет толпились солдаты и офицеры.

Около штаба расстреливали пленных латышей.

– Ты полковника Петерса видел?
– на третий день боев и расстрелов спросил меня поручик Науменко.- Не правда ли, как битый ходит?.. Видел?

– Видел.

– А знаешь почему?.. Своих - латышей этих - жалеет. Сам ведь латыш! Говорят, места не находит. А по ночам, говорят, сидит в темной халупе, сжимает голову руками и рычит, как раненый зверь.

На четвертый день красные нас выбили. На пятый мы выбили красных.

Когда мы вновь входили в колонию, на трех каштанах главной улицы болтались три наших офицера, взятые красными в плен за день перед этим.

В бою на пятый день 7-я рота потеряла убитыми и ранеными около половины штыков. 8-я - треть. 5-я и наша - всего несколько.

– Как странно бьет артиллерия красных!.. На одном участке сметает решительно все; на другом, тут же рядом, только и дает перелеты и недолеты.

– А это смотря кто стоит на орудии. Если старый барбос - офицер еще с германской...

Поручик Скворцов удивленно посмотрел на ротного.

– Неужели вы думаете, что старые офицеры так же старательно, как когда-то по немцам, бьют теперь и по нашим цепям?

– Привычка!..- коротко ответил ротный, задумавшись.

Мы сидели на траве, составив винтовки и сбросив с плеч тяжелые, уже вновь пополненные патронташи.

– Хоть бы дня три отдыха дали! Устали до черта!..- жаловался поручик Науменко.- Ноги едва носят. Засыпаешь прямо в цепи...

– Дубье!.. Ослы!.. Дерево!.. Рав-няйсь!
– кричал молодой штабс-кэпитан в щегольском френче, бегая возле сбившихся в кучу пленных.

– Равняйсь!..

Пленные, мобилизованные крестьянские парни, испуганно толпились на одном месте, очевидно не понимая, что от них требуют.

Наконец, их разбили. На латышей и на русских. К немногим латышам причислили почему-то и всех рыжих и белоголовых парней. В свою очередь из числа русских уже выделяли офицеров старой службы - для пополнения нашей офицерской роты. Отведенные в сторону, офицеры слюнили химические карандаши и друг другу на гимнастерках выводили погоны и звездочки.

...Где-то, очень далеко, вновь заухало орудие. Со штыков составленных винтовок сползли лучи солнца. На небо с двух сторон ложились тучи.

– Да ей-богу ж!..- Галицкий перекрестился.- Ей-богу ж, так и заявил!.. Хошь бей, заявил, хошь!..

Поручики Науменко, Скворцов, штабс-капитан Карнаоппулло и некоторые офицеры других рот встали и пошли через поле. Встали и солдаты. Кольцо вокруг пленных быстро росло.

– И не пойду!.. Расстреляйте!.. Не пойду я!..- кричал в кольце широкоплечий офицер-пленный.- Эй, вы, наемники заграничные!.. Свалка всероссийская!.. А правды ль не хотите?.. Капитан - думаете?.. Думаете - и побегу сразу?.. К вам?.. В гнездо ваше черносо...- Над головой его серой сталью блеснула шашка. Потом еще и еще. Кольцо быстро расступилось, вновь хлынуло вперед и сомкнулось уже над изрубленным офицером.