Чтение онлайн

Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:

Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по-русски, но quoique 'etranger, Russe de coeur et d’^ame, [316] как он сам говорил про себя.

Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по-русски, чувствовал себя все-таки растроганным, когда он явился перед notre tr`es gracieux souverain [317] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes 'eclairaient sa route. [318]

Хотя источник chagrin [319] г-на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:

— M’apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [320]

— Bien tristes, sire, — отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, — l’abandon de Moscou. [321]

— Aurait on livr'e mon ancienne capitale sans se battre? [322] — вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.

Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, — именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор — потерять армию и Москву, или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.

Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.

— L’ennemi est-il en ville? [323] — спросил он.

— Oui, sire, et elle est en cendres `a l’heure qu’il est. Je l’ai laiss'ee toute en flammes, [324] — решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажнились слезами.

Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.

— Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, — сказал он, — que la providence exige de grands sacrifices de nous… Je suis pr^et `a me soumettre `a toutes ses volont'es; mais dites moi, Michaud, comment avez-vous laiss'e l’arm'ee, en voyant ainsi, sans coup f'erir, abandonner mon ancienne capitale? N’avez-vous pas apercu du d'ecouragement?.. [325]

Увидав успокоение своего tr`es gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.

— Sire, me permettez-vous de vous parler franchement en loyal militaire? [326] — сказал он, чтобы выиграть время.

— Colonel, je l’exige toujours, — сказал государь. — Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu’il en est. [327]

— Sire! — сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots. [328] — Sire! j’ai laiss'e toute l’arm'ee depuis les chefs jusqu’au dernier soldat, sans exception, dans une crainte 'epouvantable, effrayante… [329]

— Comment ca? — строго нахмурившись, перебил государь. — Mes Russes se laisseront-ils abattre par le malheur… Jamais!.. [330]

Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.

— Sire, — сказал он с почтительной игривостью выражения, — ils craignent seulement que Votre Majest'e par bont'e de coeur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils br^ulent de combattre, — говорил уполномоченный русского народа, — et de prouver `a Votre Majest'e par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devou'es… [331]

— Ah! — успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. — Vous me tranquillisez, colonel. [332]

Государь, опустив голову, молчал несколько времени.

— Eh bien, retournez `a l’arm'ee, — сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, — et dites `a nos braves, dites `a tous mes bons sujets partout o`u vous passerez, que quand je n’aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi-m^eme `a la t^ete de ma ch`ere noblesse, de mes bons paysans et j’userai ainsi jusqu’а la derni`ere ressource de mon empire. Il m’en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, — говорил государь, все более и более воодушевляясь. — Mais si jamais il fut 'ecrit dans les d'ecrets de la divine providence, — сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, — que ma dinastie d^ut cesser de r'egner sur le tr^one de mes anc^etres, alors, apr`es avoir 'epuis'e tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai cro^itre la barbe jusqu’ici (государь показал рукой на половину груди), et j’irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plut^ot que de signer la honte de ma patrie et de ma ch`ere nation, dont je sais appr'ecier les sacrifices!.. [333] — Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.

— Colonel Michaud, n’oubliez pas ce que je vous dis ici; peut-^etre qu’un jour nous nous le rappellerons avec plaisir… Napol'eon ou moi, — сказал государь, дотрогиваясь до груди. — Nous ne pouvons plus r'egner ensemble. J’ai appris `a le conna^itre, il ne me trompera plue… [334] — И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо — quoique 'etranger, mais Russe de coeur et d’^ame — почувствовал себя в эту торжественную минуту — enthousiasm'e par tout ce qu’il venait d’entendre [335] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.

— Sire! — сказал он. — Votre Majest'e signe dans ce moment la gloire de la nation et le saulut de l’Europe! [336]

Государь наклонением головы отпустил Мишо.

В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени.