Чтение онлайн

Всадник стар. Он не помнит себя молодым. Волосы его всегда были седы, а борода и усы спускались до середины груди. Ему кажется, что таким он и возник, таким родился. Ни отца, ни матери всадник с копьём не помнит. Люди сами придумали им имена – Бор и Бестла, но это лишь звуки, ничего больше.

Наездник не помнит себя молодым, но знает, откуда он взялся, осознаёт собственное рождение, что даровано очень немногим.

В видениях-снах он видит зарождающуюся в непроницаемой бездонной черноте неба искру, огневеющую, словно сердце и первоначало всех пламен мира. Что за ней, за этой искрой, что породило её, откуда начался и в чём почерпнул силу её стремительный бег – всадник не знает, но чувствует. Громадную, непредставимую и неохватную мощь, творящую жизнь и её же поглощающую. Всадник не в силах охватить эту мощь собственным разумом. Он лишь знает, что порождён ею, с целью или же без оной – ему безразлично. У него есть дело, есть долг, есть соратники и сородичи, есть враги, есть дом – что ещё потребно мужу и воину?

Восьминогий жеребец торопится на север, туда, где ветер в ярости бросается на вставшие дыбом торосы, где от края до края раскинулись замёрзшие моря. Вдоль берега, где угрюмые чёрные утёсы гордо отказываются от снежной шубы, – пещеры инеистых великанов, ётунов, смертельных врагов всадника на восьминогом жеребце и его собратьев. Ётуны могущественны, повелевают дикими, враждебными всему живому стихиями, могут насылать свирепые ураганы и метели, сквозь которые едва пробьётся даже лучший под этими звёздами восьминогий конь. Они умеют начертить на вечных льдах такие руны, что на помощь им, даже против собственной воли, приходят огонь и земля.

Испокон веку великаны властвуют над некогда породившей их водой, оставив своим противникам воздух. Земля и пламя не встали ни на ту, ни на другую из сторон.

Всадник знает – ему не уничтожить всех ётунов. Да и великанам никогда не взять верх, чего упрямые верзилы никак не желают признавать.

Пока цело великое древо мира, незримое, но вещественное, неощутимое, но существующее, пока питают три его корня, три заповедных источника – победителя в этой войне не будет.

Темна, черна и нестерпимо-горяча вода в первом из ключей, чьё имя – Кипящий Котёл. Под привычными кругами мира, под Вифльхеймом, обителью многих странных племён и магических существ, под Свартальф-хеймом, домом чёрных эльфов – самых древних гномьих колен, лежат Круги Адовы. Жизнь в них, пугающая и злая, порождена испарениями Кипящего Котла; туда за совершённые при жизни прегрешения из других миров попадают души умерших, что недостойны лучшей участи.

А ещё дальше – жуткий Унголиант, охотничьи угодья самых смелых и рисковых сородичей небесного всадника. Это мир чудовищ, не злых и не добрых, пожирающих друг друга и тех, до кого смогут дотянуться, не потому, что «плохи по природе своей», а оттого, что иной пищи для них не существует. Они очень древние обитатели Унголианта, начало их начал скрыто даже от наездника, несущегося сейчас над скованными льдом водами; где-то в тёмном мире теряется и зарождение первого из великих корней.

В тайных пределах, расположенных, казалось бы, совсем близко – протяни руку, и дотянешься, – бьёт второй источник, источник Мимира. Давным-давно самый мудрый из ётунов встал возле него на стражу, получив в награду бессмертие. Некоторое время назад всадник сумел пробраться к источнику; он оставил в залог свой правый глаз, но зато испил воды и, как утверждают сладкоголосые певцы, для него «нет теперь тайн ни в прошлом, ни в грядущем».

Конечно, это не так. Загадок осталось предостаточно, но теперь он знает, как подступаться к ним, даже смотря на мир одним-единственным глазом. Кому-то это представляется великой и недоступной мудростью – но сам наездник больше всего верит в своё копьё, своё знание рун и заклятий, да ещё – в силу оружия своих сородичей.

Над головой сгущаются тучи, трутся мягкими боками о неподатливый небесный хрусталь – восьминогого жеребца, способного скакать по воздуху, словно по земле, заметили. Впрочем, наездник и не скрывался. Ага!.. что это там такое внизу?

Обычно разведка, дальний дозор – удел двух воронов, Хугина и Мунина, или волков – Гери с Фреки. Люди верят, что за день, торопясь вслед солнцу, они успевают обежать или облететь весь мир…

Но сегодня – особый случай. Вороны принесли весть, что инеистые великаны вместе с горными собратьями выкладывают на льду огромные руны, не жалея спин, откалывают от прибрежных скал острые чёрные глыбы, волокут – и на белом покрывале возникают узоры, странные, пугающие и отталкивающие. Даже вороны, устойчивые ко всякой волшбе, не смогли их разглядеть в подробностях. Не говоря уж о волках. Что-то куда могущественнее обычной магии отвело им взоры, обычно такие острые и всепроникающие. Всадник отправился сам.

Он любил подобные странствия, как любил весёлый пир или честную схватку грудь на грудь. Порой да, приходилось нарушать слово, перетолковывать клятвы – потому что его попечению вверен целый мир, а он должен жить. Иначе нет смысла и в существовании хранящих его богов.

…Ётуны сильны, но не слишком умны. Всё лезут и лезут на рожон, лезут и, конечно же, гибнут. Остаются их дети, обуреваемые жаждой мести, и всё повторяется сначала. Что ж, всадник отнюдь не против. Глупцов, не умеющих учиться, – ему не жаль. Пусть их кровь льётся потоками, она очищает мир. Значит, он сам и его сородичи властвуют здесь по праву. Ибо кто побеждает – тот и прав.

Пронёсся и утонул в дымке Заслонный остров, откатились волны Льдистого моря; остались позади Полуночные горы и Гнипахеллир, восьминогий Слейпнир миновал пещеру Гарма – и вот они, белые замёрзшие поля. Вотчина ётунов, инеистых великанов. Над скованными несокрушимым панцирем водами вечно кружат исполинские колёса непроглядных облаков, сеющих снегом даже в разгар короткого лета – великаны не привечают солнце, их хладным сердцам милей вьюжная полумгла. Однако вот и они сами.

Всадник сдерживает бег восьминогого коня; тот храпит и пятится, словно самая обычная лошадь, учуявшая волков.

Далеко внизу, на белой глади льдов, медленно движутся фигурки ётунов; кованый морозами панцирь перечеркнули извивы рун. Разглядеть их можно лишь с большой высоты, и как это ётуны только смогли изваять такое? Крыльев-то у них нет, да и способных скакать по облакам жеребцов тоже.

Всадник перегибается, сощуривается – что такое? Почему глаза полны словно бабьей водой? Отчего расплываются очертания выложенных из камня руниров?

Наездник с досадой вскидывает руку в боевой рукавице, проводит по лицу. Нет, всё как и было. Придётся снизиться, может, станет лучше?

Слейпнир срывается с места, повинуясь хозяйской руке, однако волшебный конь недоволен – он явно с большей охотой повернул бы назад. Так, тут и впрямь чуть лучше. Что ж вы тут навыкладывали-то, ётуны? Откуда вдруг такая любовь к заветным письменам? Вы и к простой-то грамоте питаете отвращение, до сих пор передавая секреты собственной волшбы только из уст в уста.

Нечто небывалое должно случиться, чтобы племена инеистых великанов отринули б вечные распри и вот так, дружно, как один, принялись за дело, нелёгкое даже при их росте и силе.

Руны выложены огромным кругом, словно целят со всех сторон в некую точку, «средоточие отвержения», как сказал бы Сын Девяти Матерей. Очертания вроде бы знакомые, но к каждой руне добавлено нечто, меняющее значение. Или это просто от ётунской неграмотности?

Вот как будто бы иг, «власть», но правая ножка перечёркнута. Вот перевёрнутая в другую сторону ТЪигз, «добрые вести». Вот На§а11, «горе, злая судьба», но увенчанная чем-то вроде трёхрогой короны. А вот и Уе\у, «путь мёртвых», но рассечена крест-накрест. И последняя, пятая – Туг, «война», но простая стрела обзавелась каким-то опереньем. А куда ж они целятся? Что в середине?