Чтение онлайн

Глава VIII. Вымерший Лондон

Покинув артиллериста, я спустился с холма и прошел по Хай-стрит через мост к Ламбету. Красная трава еще не засохла и оплетала весь мост; впрочем, ее листья уже покрылись беловатым налетом – губительная болезнь быстро распространялась.

На углу улицы, ведущей к станции Путни-Бридж, лежал какой-то человек, грязный как трубочист. Он был жив, но мертвецки пьян и даже не мог говорить. Я ничего не мог добиться от него, он только осыпал меня ругательствами. Мне кажется, я и остановился подле него только потому, что был поражен диким выражением его лица.

За мостом, по дороге, лежал слой черной пыли, становившийся все толще по мере приближения к Фулхэму. На улицах мертвая тишина. В булочной я нашел немного хлеба, твердого, кислого и покрытого плесенью, но все-таки съедобного. Дальше, к Уолхэм-Грин, на улицах уже не было черной пыли, и я прошел мимо горевших белых домов. Даже треск пожара показался мне приятным. Дальше, ближе к Бромптону, на улицах тоже была мертвая тишина.

Здесь я опять увидел черную пыль на улицах и мертвые тела. Всего на протяжении Фулхэм-роуд я насчитал около двенадцати трупов. Полузасыпанные черной пылью, они лежали, очевидно, много дней, и я торопливо обходил их. Некоторые из них были разорваны собаками.

Там, где не было черной пыли, город имел совершенно такой же вид, как в воскресенье: магазины были закрыты, дома заперты, шторы спущены. Повсюду тихо и пустынно. Кое-что было разграблено, больше винные и гастрономические магазины. В одной витрине магазина ювелира стекло было разбито, но, очевидно, вору помешали – золотые цепочки и часы валялись на мостовой. Я даже не нагнулся поднять их. Дальше на пороге двери лежала женщина в лохмотьях; рука, свесившаяся с колена, была рассечена и залила кровью дешевое черное платье. Шампанское пролилось на мостовую из большой разбитой бутылки. Женщина казалась спящей, но она была мертва.

Чем дальше проникал я в Лондон, тем более гнетущей становилась тишина. Это было, однако, не молчание смерти, а скорее тишина нерешительности, выжидания. Каждую минуту тепловые лучи, спалившие уже северо-западную часть столицы и уничтожившие Илинг и Килбурн, могли коснуться и этих домов и превратить их в дымящиеся развалины. Эти был покинутый и обреченный город…

В Южном Кенсингтоне черной пыли и трупов на улицах не было. Здесь я в первый раз услыхал вой марсианина. Я не сразу понял, что это такое. Это было непрерывное жалобное чередование двух нот: «Улла… улла… улла… улла…» Когда я прошел улицы, ведущие к северу, вой стал громче. Строения, казалось, то заглушали его, то усиливали. Особенно гулко отдавался вой на Эксгибишн-роуд. Я остановился, посмотрел на Кенсингтонский парк, прислушиваясь к отдаленному странному вою. Казалось, вся эта пустыня обрела голос и жаловалась на ужас и одиночество.

«Улла… улла… улла… улла…» – раздавался этот нечеловеческий плач, и волны звуков расходились по широкой солнечной улице среди высоких зданий. В недоумении я повернул к северу, к железным воротам Гайд-парка. Мне почему-то хотелось зайти в Исторический музей, забраться на башню и посмотреть на парк. Потом я решил остаться внизу, где можно было легче спрятаться, и снова пошел по Эксгибишн-роуд. Обширные здания по обе стороны дороги были пусты; мои шаги отдавались в тишине гулким эхом.

Наверху, недалеко от ворот парка, я увидел опрокинутый омнибус и скелет лошади, начисто обглоданный. Постояв немного, я пошел дальше к мосту через Серпентайн. Голос становился все громче и громче, хотя к северу от парка над крышами домов ничего не было видно. Только на северо-западе поднималась пелена дыма.

«Улла… улла… улла… улла…» – плакал голос, раздаваясь, как мне казалось, откуда-то со стороны Риджент-парка. Этот одинокий жалобный крик действовал удручающе. Вся моя смелость пропала и сменилась тоской. Я почувствовал, что страшно устал, хромаю и что меня мучают голод и жажда.

Полдень уже прошел. Зачем я брожу по этому городу мертвых? Почему я один жив, когда весь Лондон лежит, как труп, в черном саване? Я почувствовал себя страшно одиноким. Вспомнил о прежних друзьях, давно забытых. Подумал об ядах в аптеках, о ликерах в погребах виноторговцев, но я помнил о трупах тех двух несчастных…

Через мраморную Арку я вышел на Оксфорд-стрит. Здесь опять были черная пыль и трупы; пахло тлением из решетчатых подвальных люков некоторых домов. Меня томила жажда после долгого блуждания по жаре. Я залез в какой-то ресторан и раздобыл пищи и питья. Потом, усталый, пошел в гостиную за буфетом, улегся на черную софу, набитую конским волосом, и уснул.

Когда я проснулся, проклятый вой по-прежнему раздавался в ушах: «Улла… улла… улла… улла… улла…» Уже смеркалось. Я разыскал в буфете несколько сухарей и сыру – в буфете был целый обед, но от кушаний остались только кучи белых червей. По пустынным площадям я отправился на Бейкер-стрит – могу вспомнить название только одной из них: Портмел-сквер – и наконец вышел к Риджент-парку. Когда я спускался с Бейкер-стрит, то заметил вдали над деревьями, на светлом фоне заката, колпак гиганта марсианина, который издавал этот вой. Но я нисколько не испугался и шел прямо на него. Несколько минут я наблюдал за ним, но он не двигался. Он не шевелился – стоял и выл. Что значил этот вой, я не мог догадаться.

Я хотел обдумать, что мне делать. Но непрерывный вой «улла… улла… улла… улла…» мешал мне сосредоточиться. Может быть, причиной моего бесстрашия была усталость. Мне хотелось узнать причину этого монотонного воя. Я повернул назад и вышел на Парк-роуд, намереваясь обогнуть парк; я пробирался под прикрытием террас, чтобы посмотреть на этого неподвижного воющего марсианина со стороны Сент-Джонс-Вуда. Отойдя от Бейкер-стрит ярдов на двести, я услыхал разноголосый собачий лай и увидел сначала одну собаку с куском гнилого красного мяса в зубах, стремглав летевшую на меня, а потом целую свору гнавшихся за ней голодных уличных псов. Собака сделала крутой поворот, чтобы избежать меня, как будто боялась, что я могу отбить ее добычу. Когда лай замер вдали, снова завыло: «Улла… улла… улла… улла…»

На полпути к станции Сент-Джонс-Вуд я наткнулся на испорченную многорукую машину. Сначала я подумал, что поперек улицы лежит обрушившийся дом. Только пробравшись среди обломков, я увидел с изумлением, что это был механический Самсон с изогнутыми, сломанными и скрученными щупальцами, лежавший посреди им же самим нагроможденных развалин. Передняя часть была разбита вдребезги. Машина наскочила прямо на дом и, разрушив его, застряла в развалинах. Очевидно, это произошло потому, что ею не управлял марсианин. Я не мог взобраться на обломки и рассмотреть забрызганное кровью сиденье и обгрызенный собаками хрящ марсианина.

Пораженный всем этим, я пошел к Примроз-Хиллу. Вдалеке, сквозь деревья, я увидел второго марсианина, такого же неподвижного, как и первый; он молча стоял в парке близ Зоологического сада. Дальше, за развалинами, окружавшими изломанную многорукую машину, я снова увидел красную траву. Весь канал Регента зарос губчатой массой темно-красной растительности.

Когда я переходил мост, вой «улла… улла… улла… улла…» вдруг оборвался, точно кто-то его остановил. Внезапно наступившая тишина походила на удар грома.

Меня обступали кругом мрачные пустые дома; деревья ближе к парку становились все темнее; среди развалин росла красная трава; заросль ее казалась в сумерках выше меня. Ночь, мать страха и тайны, надвигалась. Пока звучал этот голос, я мог выносить уединение, одиночество было еще терпимо. Лондон казался мне еще живыми, и я бодрился. И вдруг эта перемена, что-то произошло – я не знал что – и наступила мертвая тишина. Мертвый покой.

Лондон глядел на меня призрачным взором. Окна в пустых домах походили на глазные впадины черепа. Мне чудились тысячи бесшумно подкрадывавшихся врагов. Меня охватил ужас, я испугался своей смелости. Улица впереди стала черной, как деготь, как будто ее вымазали смолой, и я различил какую-то судорожно искривленную тень поперек дороги. Я не мог заставить себя идти дальше, свернул на Сент-Джонс-Вуд-роуд и побежал к Килбурну, спасаясь от этого невыносимого молчания. Я спрятался от ночи и тишины в будке для извозчиков на Хэрроу-роуд. Я просидел там почти всю ночь. Перед рассветом я немного приободрялся и под мерцающими звездами пошел к Риджент-парку. Я заплутался и вдруг увидел в конце длинной улицы, в полусвете ранней зари, кривые очертания Примроз-Хилла. На вершине, поднимаясь высоко навстречу бледневшим звездам, стоял третий марсианин, такой же прямой и недвижный, как и остальные.