Чтение онлайн

— Безусловно, мы приложим все силы и старание, чтобы оправдать это умное изречение, но, боюсь, как бы не пришлось вам потом упражняться стилем брасс или кроль, — отшутился я.

Перейдя на серьезный разговор, Горшунов сказал, что он доложит обстановку генералу, но никаких подкреплений до следующей ночи ожидать не приходится:

— Держитесь наличными силами. Чем мы можем вам помочь, так это артиллерийским огнем с правого берега, давайте только заявки и точные координаты.

В это время вокруг нашего дзота загремели взрывы. Связь сразу прервалась, и мы опять оказались в полной изоляции.

— Опять где-то перебило провод. Целую ночь ползали на четвереньках, закапывали, и вот тебе снова, — сокрушался Аверьянов.

— Разверните рацию, — приказал я. — Необходимо срочно вызвать артиллерийский огонь по противнику и передать координаты.

Радист торопливо снял чехол с рации и стал в ней копаться. Немецкая артиллерия била почти беспрерывно. Сегодня она била по дивизиону, создавая беспрерывный шквал огня. Основной удар приходился между второй линией и берегом реки, центром оказался как раз наш дзот, координаты которого немцы хорошо знали.

«Значит, сегодня они нажмут», — с тревогой подумал я и приказал:

— Немедленно подготовить ручной пулемет, оба автомата, винтовки и гранаты, после артиллерии следует ожидать атаки.

И действительно, только артиллерия перенесла огонь на переправу, мы услышали улюлюканье немцев.

Выскочив из дзота, я увидел роту гитлеровцев, они бежали к нашему проволочному заграждению через комбинированное минное поле. Несколько взрывов противопехотных мин и «сюрпризов» создали замешательство среди наступающих, но подбежавшие офицеры, грозя и стреляя из парабеллумов, гнали солдат вперед, на мины. И в этот момент, воспользовавшись заминкой врага, резко затрещал наш ручной пулемет, захлопали одиночные винтовочные выстрелы, четко заработали два наших автомата, а во фланг немцам ударил станковый пулемет Филатова. Неистовый крик огласил лес — оставляя массу убитых и раненых, немцы в панике откатились назад.

На некоторое время все стихло. Но связи ни с полком, ни с ротой Филатова по-прежнему не было. Взяв двух связистов, Аверьянов побежал устранять повреждения на линии. Радист все еще копался в своей рации, но она его не слушалась. Вот и передай заявку и координаты артиллеристам! А ведь мы видим немцев, мы знаем места их скоплений, мы могли бы дать точные координаты для наших артиллеристов — и как бы они нам сейчас помогли! А по милости неуча-радиста приходится самим отбиваться от наседающих немцев.

Через некоторое время немцы опять открыли бешеный огонь по дзоту, и опять, снова и снова, атаковали нас, причем каждый раз с одного направления. До самого вечера мы не выпускали из рук оружия. Весь день била по дзоту немецкая артиллерия, стремясь пробить дорогу к берегу для своей пехоты, но безуспешно. Дзот как завороженный стоял неуязвим. Вокруг на большом расстоянии все было изрыто тысячами снарядов, но в дзот ни один из них не попал. Да если бы и попал, то не причинил бы ему существенного вреда. Дзот был крепок — настоящий бастион. Его мог разбить только снаряд большого калибра, а тяжелой артиллерии немцы здесь не имели. Правда, впоследствии они ее подтянули. Но поздно. Она уже не могла изменить положения.

Безудержное стремление немцев вырваться к берегу определилось теперь вполне ясно. Они совершенно прекратили даже демонстрации наступлений на других участках обороны плацдарма и все свои силы сосредоточили на нашем левом фланге. Стало очевидным и то, что втягиваться в глубь леса, где проходила наша вторая линия обороны, немцы боятся — следовательно, за исключением первой линии, они ничего не знают о нашей системе обороны. Вдобавок, их разведка еще не нащупала нашу вторую линию, и это нас особенно радовало.

Как только все стихло и солнце скрылось за макушками елей, я побежал к лейтенанту Филатову.

Здесь почти все оказалось в порядке, за исключением трех раненых. Поделившись с ним своими выводами, я предложил усилить ночное наблюдение за проволочным заграждением, не допуская к нему и близко вражескую разведку.

— Если немцы обнаружат нашу вторую линию, нам несдобровать, — предупредил я Филатова. — Надо всю ночь вести обстрел из пулеметов по впереди лежащей местности, не позволяя фашистам свободно гулять по нашему лесу. Получите необходимое количество патронов и ночью не жалейте их.

Внимательно выслушав меня, Филатов тут же послал в дзот за патронами, приказав дополнительно собрать в дзоте и вокруг все пустые консервные банки. Я не понял:

— Зачем вам понадобились консервные банки?

Филатов лукаво улыбнулся:

— А мы из них наделаем ловушек для немецкой разведки. Ночью в лесу это очень помогает.

Вернувшись к полуночи на КП батальона, я заметил, что у Аверьянова забинтованы голова и левая рука, а вид такой, словно он только что похоронил родного сына. Я с беспокойством осведомился о его здоровье. Не поднимая головы, Аверьянов пробасил:

— Э-э-э, да это ерунда, нас с Шепиловым только поцарапало. А вот Гришу убило, — сказал он с горечью.

Гришу я знал. Это был молодой, небольшого роста курносый солдатик, юркий, всегда веселый и энергичный. Любые задания он выполнял с шуткой, быстро, четко. Только один раз я видел его в слезах, когда мы отступали под Синявином, и на Гришу какой-то шутник взвалил каретку пулемета «максим». Не выдержав тяжести, он упал вместе с ней и не то от боли, не то от страха горько заплакал, взывая о помощи. Слишком тяжела для него была ноша, он не мог с ней подняться, а я, увидев такое бедственное его положение, помог ему тогда, и с тех пор мы были друзьями. За веселый нрав и жизнерадостную натуру Гришу все в роте любили и относились, как к веселому шалунишке. Видимо, поэтому за ним и утвердилось это ласкательное имя — Гриша. Он стал сержантом, но по званию к нему никто не обращался, все знали его только как Гришу. Не удивительно поэтому, что его гибель так больно отозвалась в сердцах его товарищей.

Как только связь была восстановлена, телефон уже не умолкал, со всего плацдарма звонили дежурные телефонисты и телефонистки, спрашивая: «Правда, что Гриша погиб?», «А как хоронить будете, когда, где?..» Аверьянов коротко отвечал на все вопросы, но грусть не сходила с его лица, и трудно было понять, что больше его угнетало, собственные раны или гибель друга.

Новый комбат

Пошли третьи сутки, как мне приходилось командовать обороной левого фланга. Стояла глубокая ночь, в дзоте все спали; погрузившись в размышления, я мысленно представил, что нам обещает завтрашний день. Цель нападения на плацдарм и тактическое направление удара теперь обрисовались совершенно определенно: сбить нас с левого фланга и, взяв под контроль переправу, лишить защитников плацдарма подвоза боеприпасов, подкреплений, снабжения продуктами питания — изолировать, а затем уничтожить полностью. Следовательно, здесь, на левом фланге решается судьба всего плацдарма. Неужели этого до сих пор не поняли командир полка и командование дивизии? А если поняли, то чем объяснить такое, мягко выражаясь, недостаточное внимание к этому важнейшему участку обороны?

Ведь здесь каждую минуту можно ожидать применения немцами какого-то нового тактического приема, новых средств борьбы или нового оружия. А тут нет ни командира, ни достаточного количества людей, ни надежной связи, ни необходимой артиллерийской поддержки. Что это? Беспечность? Безответственность? В возмущении я схватил аппарат и стал часто нажимать на кнопку зуммера. В трубке послышался сонный голос командира полка. Взбешенный его бездеятельностью, даже забыв поздороваться, я со злостью спросил: