Чтение онлайн

Я лежу, наблюдаю. Потом гляжу: немец вытянул шею, приподнялся из-за бруствера с биноклем и стал всматриваться в берег. Тут я его и прихлопнул. Он так и повис на пулемете. Я ему залепил прямо в бинокль. — Помолчав, добавил: — Это будет уже сто один немец на моем счету.

На командный пункт полка мы пришли поздно вечером, когда уже все поужинали. Ченов, как обычно, принялся за чистку своего оружия, а мне подали ужин.

— Ну как ты их выслеживаешь через такую широкую реку? — интересовались окружающие.

— А я сначала наблюдаю в бинокль, а когда обнаружу фашиста, тогда беру его на мушку через вот этот оптический прицел. Ты знаешь, какой он сильный?! Глаза у немца — с консервную банку.

— Ну это ты, брат, загибаешь, — возразили ему.

— Не веришь, поди проверь, — отмахнулся Ченов.

Массовая подготовка снайперов и умелое их использование приносили известный эффект в борьбе против оккупантов в условиях позиционной войны, поэтому, оценив его, советское правительство установило награждение снайперов орденами, вплоть до присвоения звания Героя Советского Союза.

Снайперское движение, даже массовое, разумеется, не могло играть решающей роли в сковывании сил противника. Основную роль в этом деле должны были играть активные боевые действия частей и соединений на всех фронтах, и особенно на узловых участках, овладев которыми можно было создавать серьезные затруднения и угрозу врагу. Поэтому в Киришах никогда не бывало длительного затишья. Здесь немцы не чувствовали себя спокойно ни днем ни ночью. Иначе было нельзя. На этом узле немцы держали несколько дивизий. Пассивная оборона могла позволить противнику забрать отсюда часть войск и усилить ими главное направление удара. Вот почему боевые операции следовали у нас одна за другой.

А сейчас готовилось новое наступление.

Снова и снова просматривались все тылы, штабы и отдельные части, выискивались даже малейшие возможности, чтобы пополнить поредевшие боевые порядки. Все способные носить оружие солдаты и офицеры направлялись в части, на передовую.

Мы оба ошибались

Вернувшись из полка, где занимался вопросами снайперского движения, я тут же был командирован в тыл дивизии для проверки выполнения приказа главного командования по вопросам учета, хранения и отпуска частям продовольствия и особенно водки. В этом деле наводился строжайший порядок и контроль: каждый килограмм продовольствия и каждый грамм водки должны строго учитываться, правильно храниться — без потерь, и сопровождаться четкими официальными документами до самой передовой; документы должны оформляться четко, аккуратно, без помарок, как банковские бумаги. За нарушение этих правил грозил военный трибунал, а за растрату — смерть. А можно ли снисходительнее относиться к питанию армии в условиях войны? Опыт показывает, что нельзя.

Пользуясь отсутствием должного учета и контроля, в первые месяцы войны некоторые работники тыла так запустили отчетность по снабжению, что часто не было возможности разобраться, сколько получено, сколько израсходовано и что имеется в наличии. Такое положение, безусловно, вело к растранжириванию продуктов, к пьяным оргиям в тылах и другим злоупотреблениям. Возвращаясь из тылов дивизии, я попутно зашел в родной саперный батальон.

Блиндаж теперь у саперов был на редкость благоустроенный: стены и пол дощатые, даже струганные, потолок аккуратно подшит вагонной доской, в стену вделано большое застекленное окно с глубоким туннелем, уходившим кверху; солнце в блиндаж, конечно, не проникало, но и его света было достаточно. Перед окном стоял небольшой кухонный стол, окрашенный желтой масляной охрой, имелось несколько стареньких стульев, а у командира батальона была даже железная койка.

Поздоровавшись со всеми, я прошел в дальний угол и сел рядом с начальником штаба Логачевым. Здесь же находились комиссар батальона Коваленко, командир батальона капитан Рыбников, старший адъютант Файсман, начфин и другие офицеры штаба. Компания весело шумела, острила, и вдруг мы заметили, что Файсман, разбиравший почту и «без отрыва от производства» активно участвовавший в общем хоре, помрачнел, съежился и притих, словно его чем-то пришибло.

Некоторое время он сидел неподвижно, уставив глаза в стол, затем лицо его и без того красное и веснушчатое, побагровело, вздулось, глаза налились кровью и, казалось, вот-вот брызнут слезой какой-то горькой обиды. Внезапно он порывисто встал и выскочил из блиндажа. Но тут же, будто что-то забыв, вернулся и уже с порога неистово закричал:

— Я знаю, кто хочет меня погубить! Это проделки майора Токарева! Я ему покажу, как сводить личные счеты! Я сейчас же пойду к начальнику штаба дивизии! — И, схватив со стола какую-то бумажку, он скрылся за дверью.

Мы решительно ничего не понимали, что могло так сильно взбудоражить всегда спокойного и даже веселого Файсмана, все недоуменно переглядывались, как бы спрашивая друг друга: в чем дело, что случилось? Я снял трубку и позвонил начальнику инженерной службы дивизии майору Токареву.

— Чем вы так обидели Файсмана? — спросил я Токарева.

— Откуда вы взяли, что я его обидел?

— А оттуда, что он сейчас побежал к начальнику штаба дивизии на вас жаловаться.

— На меня?!

— Да, на вас.

— Да он что, очумел у вас, что ли? Что с ним произошло?

— Да вот и мы никак не поймем, но он упорно твердит, что во всем виноваты именно вы, сводите с ним какие-то личные счеты.

— Я с Файсманом? Личные счеты? Это какие такие счеты? Из-за чего? Что он, жену у меня отбил или родителей моих обидел? Так ведь они живут далеко отсюда, в Средней Азии. Странно. Очень странно. Чем я мог его обидеть? — удивлялся майор Токарев. — Между прочим, я давно его не видел. Может быть, он заболел? Вы этого не заметили? — вдруг с каким-то беспокойством спросил майор. — И такое ведь бывает!

— Да нет, выглядит он хорошо и на здоровье не жалуется. Да, собственно, от чего бы ему болеть? Разве что от смеха? Мы тут от души нахохотались, вспомнив, как в конце прошлого года Файсман по недосмотру чуть не до дна выпил кружку чернил.

— Да, да, помню этот трагикомический случай, он тогда две недели ходил с фиолетовым языком, — майор Токарев раскатисто захохотал в трубку.

Не успели мы обменяться мнениями по поводу непонятного поведения коллеги, как он снова появился в дверях. Но теперь уже совсем не похожий на себя, лицо бледное, глаза ввалились, потускнели, и весь он как-то осунулся и поник, будто его только что приговорили к смертной казни. Ни на кого не глядя, он молча прошел в передний угол и сел на койку рядом с командиром, низко опустив голову. Переглянувшись, мы тоже примолкли.

— В чем дело? — повернулся к Файсману командир батальона капитан Рыбников.

Не поднимая головы, тот подал ему ту самую бумажку, с которой бегал в штаб.

— А при чем тут майор Токарев? — с нескрываемым удивлением спросил командир, прочитав бумагу.

На это, как видно, Файсману ответить было нечего, и он продолжал молчать, не поднимая головы. Склонившись к командиру, я успел прочитать выписку из приказа комдива: Файсман назначается старшим адъютантом 3-го стрелкового батальона 1-го стрелкового полка.

Так вот что, оказывается, так сильно изуродовало человека за какие-то нескольких минут! Вот каковы подлинные причины такого недостойного и мерзкого поведения! Мне стало нехорошо. Кровь возмущения и негодования ударила в виски. Я не мог смотреть на этого презренного труса и негодяя, хитрого и бессовестного делягу!

Версия с майором Токаревым провалилась с треском, а подлинные причины его волнений обнажились до крайности, но командир и комиссар принялись успокаивать и уговаривать Файсмана, разъясняя, что обстановка, сложившаяся в дивизии, настолько требует этого, что на передовой не хватает грамотных офицеров, что наш долг быть там, где мы нужнее, что он, напротив, должен гордиться этим назначением и тому подобные увещевания. Но Файсман по-прежнему сидел, не поднимая головы. Не выдержав, я вмешался в разговор и резко спросил его: