Чтение онлайн

Немного спустя беспокойство охватило душу этого человека; он впал в безграничный страх, мысли его мешались в ужасе от одного упоминания войны; ему казалось, что предстоит немедленная война, если только император в чем-либо не согласится с тем, о чем они договорились с Петром. Вновь вызвав к себе Петра, который был уже в Албании, как человек, желающий тайно посоветоваться, он стал допытываться у него, как он думает, будет ли император доволен их договором? Когда Петр сказал, что он предполагает, что да, он спросил: «А если ему это не понравится, что тогда будет?» Тогда Петр сказал: «Тогда тебе, светлейший, придется вести войну». «А разве это, милейший посол, справедливо?» – сказал Теодат. Тогда Петр, прервавши его, ответил: «А разве, дорогой мой, несправедливо для каждого выполнять со всем старанием стремления своей души?» «Что это значит?», – спросил Теодат. «А то, – ответил Петр, – что у тебя главнейшее стремление заниматься философией, а у императора Юстиниана – быть славным и могущественным. Разница в том, что тебе, человеку, преданному философии, и особенно последователю платоновской школы, быть виновником смерти людей, да еще в таком числе, вовсе не подобает; ведь ясно, что для тебя – это нечестие, если ты не будешь проводить жизнь так, чтобы быть совершенно свободным от всякого убийства; для Юстиниана же вовсе не недостойно стараться приобрести страну, издревле принадлежавшую управляемой им империи». Убежденный такими соображениями, Теодат согласился отказаться от власти в пользу императора Юстиниана, и в этом как он сам, так и его жена принесли клятву. Со своей стороны и Петр дал клятвенное обязательство, что он сообщит об этом решении только тогда, если увидит, что император не принял прежнего договора. И для заключения этого договора он послал с ним Рустика, одного из духовенства и человека ему наиболее [37] близкого, римлянина родом; им обоим он вручил также и письма.

Прибыв в Византию, Петр и Рустик, согласно поручению, данному им Теодатом, сообщили императору первые условия. Когда император решительно отказался принять этот договор, они предъявили ему те письма, которые были написаны впоследствии. Содержание их было таково: «Я не чужой в жизни дворца, так как я родился во дворце моего дяди и воспитан достойно своего происхождения; но я очень неопытен в деле войны и во всех тех волнениях, которые связаны с нею. С детства я был охвачен любовью к философским беседам и всегда занимался этой наукой; до сих пор мне удавалось оставаться очень далеко от военных бурь. Таким образом, менее всего прилично мне из-за стремления к царским почестям проводить жизнь среди опасностей, тогда как я могу окончательно избавиться и от того и от другого. Ни то, ни другое мне не доставляет удовольствия: первое, так как до тошноты выказываемый почет вызывает пресыщение ко всяким удовольствиям; второе же из-за отсутствия привычки приводит душу в смущение. Лично я, если бы у меня были имения с ежегодным доходом не меньше чем в тысяча двести фунтов золота, не так бы уж высоко поставил свое царское достоинство и тотчас же передал бы тебе власть над готами и италийцами. Лично я с большим удовольствием предпочел бы, не занимаясь никакой политикой, стать земледельцем, чем проводить жизнь в царских заботах, посылающих мне одни опасности за другими. Пошли же возможно скорее человека, которому бы я мог передать Италию и все государственные дела». Таково было содержание письма Теодата. Император, до крайности обрадованный, ответил ему следующее: «Давно уже по слухам я считал тебя человеком разумным, теперь же я убедился в этом на опыте, видя, что ты решил не кидаться очертя голову во все крайности войны. Некоторые уже испытали такую превратность судьбы, обманувшись в своих величайших надеждах. И ты никогда не раскаешься, что вместо [38] врагов ты сделал нас своими друзьями. Ты будешь иметь все то, что ты просишь от нас; кроме того, ты получишь все высшие звания в римском государстве. В данный момент я посылаю к тебе Афанасия и Петра, чтобы было положено твердое основание нашему взаимному договору. А вскоре прибудет к тебе и Велизарий, чтобы завершить все то, о чем мы с тобой договорились». Так император писал Теодату, он послал к нему Афанасия, брата Александра, который, как было сказано, был от нею раньше послом к Аталариху, и опять того же ритора Петра, о котором я упоминал выше, поручив им предоставить Теодату дворцовые имения, которые они называют «удельными» (patrimonium), сделать письменный договор и подтвердить его клятвами и для этого вызвать из Сицилии Велизария с тем, чтобы он, взяв в свое распоряжение дворец и всю Италию, держал бы их под своей охраной. А Велизарию он послал сообщение, чтобы он, будучи вызван Афанасием и Петром, поспешно прибыл к ним.

7. В то время как император действовал таким образом и его послы были отправлены в Италию, готы под начальством Азинания, Гриппа и других большим войском прибыли в Далмацию. Когда они близко подошли к Салонам, с ними встретился сын Мунда, Маврикий, вышедший с небольшим числом воинов не для битвы, а для разведки. Тем не менее произошла сильная схватка, в которой со стороны готов пали первые к храбрейшие, римляне же – почти все, вместе со своим предводителем Маврикием. Когда об этом услыхал Мунд, глубоко потрясенный таким несчастьем и охваченный сильным гневом, он тотчас же двинулся против неприятелей без всякого порядка. Произошел горячий бой, но можно сказать, что римляне одержали Кадмейскую победу. Очень многие из врагов здесь пали, остальные явно обратились в бегство, но Мунд, убивая и преследуя подряд, как придется, всех, совершенно неспособный сдерживаться вследствие горя о погибшем сыне, пал пораженный кем-то из бегущих; вследствие этого прекратилось преследование, и оба войска разошлись каждое на свое прежнее [39] место. Тогда римляне вспомнили и уразумели предсказание Сивиллы, которое, произносимое в прежнее время, им казалось какой-то несообразностью. Это предсказание говорило что когда будет захвачена Африка, то «мир погибнет с потомством». Но это предсказание говорило вовсе не об этом; предсказывая, что действительно Ливия вновь будет под властью римлян, оно предсказывало также и то, что погибнет и Мунд вместе с сыном. Оно звучало так: «Africa capta Mundus cum nato peribit». Так как латинское слово «Мунд» обозначает также и мир, вселенную, то все думали, что это предсказание касается мира. Но довольно об этом. В Салоны не вошло ни одно из вражеских войск. Римляне, оставшись совершенно без начальников, удалились домой, а готы, так как у них не осталось ни одного из храбрейших воинов, охваченные страхом, заняли в этой стране укрепленные замки; они не доверяли стенам Салон, тем более что жившие там римляне относились к ним не очень дружественно.

Когда Теодат услыхал об этом, то к послам, уже прибывшим к нему, он стал относиться с полным пренебрежением. По своей природе он был склонен к коварству, у него никогда не было ни твердого слова, ни твердого решения, но всегда данный момент приводил его безрассудно и несоответственно бывшему в данный момент положению дел то в безграничный ужас, то, наоборот, внушал ему чрезмерную дерзость. Так и тогда, услыхав о смерти Мунда и Маврикия, он чрезмерно воспрянул духом, совершенно несоответственно тому, что произошло, и решил для себя возможным издеваться над прибывшими к нему послами. Когда Петр стал как-то упрекать его за то, что он нарушил договор с императором, Теодат, вызвав обоих послов, публично сказал им следующее:

«Священным и высокочтимым считается у всех людей звание посла; но это почетное звание послы сохраняют за собой только до тех пор, пока они своим приличным поведением охраняют достоинство звания посла. Но по общечеловеческому закону считается вполне законным убить посла, если он [40] уличен в преступлении против государя или если он взошел на ложе чужой жены». Такую фразу Теодат бросил против Петра, не потому что он сошелся с какой-либо женщиной, но для подтверждения того, что естественно могут быть обвинения, которые приводят посла к смертной казни. Но послы ответили ему следующими словами: «Дело вовсе не так, как ты говоришь, о вождь готов, и ты не можешь сделать виновными в тяжких преступлениях послов, выдвигая против них столь неразумные обвинения. Послу, которому нельзя получить глоток воды без согласия тех, которые его стерегут, сделаться любовником не так-то легко при всем его желании. За те же речи, которые он может сказать, выслушав их от того, кто его послал, вину, конечно, нести должен не он, если они окажутся не очень приятными, но это обвинение следует по справедливости предъявить тому, кто велел ему их передать; долг посла заключается только в том, чтобы выполнить поручение. Так что мы скажем все, что мы слыхали от императора и с чем мы были им посланы; ты же выслушай это с полным спокойствием, так как, если ты придешь в волнение, тебе придется совершить преступление против личности послов. Итак, уже время тебе добровольно выполнить то, о чем ты договорился с императором. За этим только мы и пришли. Письмо, которое он тебе написал, ты уже получил от нас; послание же, с которым он обращается к первым лицам среди готов, мы никому не отдадим, кроме их самих». Когда присутствовавшие тут начальники варваров услыхали такие слова послов, они поручили вручить Теодату написанное к ним послание. Там значилось следующее: «Нашей заботой является принять вас в состав нашего государства, конечно, так, чтобы это доставило вам удовольствие. Вы придете к нам не для того, чтобы быть униженными, но чтобы сделаться еще более важными. Ведь мы приглашаем вас не с тем, чтобы вы соединились с людьми чуждого для вас образа жизни и приняли обычаи, неизвестные готам, но чтобы вы вернулись к тем, которые были вашими друзьями и с которыми на некоторое [41] время вам пришлось расстаться. Для этого мы теперь посылаем и вам Афанасия и Петра, совместно с которыми вам следует разрешить все вопросы». Вот что говорило это письмо. Прочитав все эти письма, Теодат решил не выполнять ничего из того, что он обещал императору, и заключил послов под строгую стражу.

Император Юстиниан, услыхав обо всем этом и о том, что произошло в Далмации, послал в Иллирию Константиана (Разночтение: Константина.), начальника императорских конюшен, предписав ему там набрать войско и попытаться захватить Салоны каким бы то ни было способом; а Велизарию он приказал с возможной быстротой идти в Италию и действовать против готов, как против врагов. Константиан прибыл в Эпидамн и задержался там некоторое время, собирая войско. За это время готы под начальством Гриппа с другим войском прибыли в Далмацию и заняли. Салоны. Константиан, окончив все приготовления наилучшим образом и отплыв из Эпидамна со всем флотом, пристал к Эпидавру – городу, находящемуся направо для тех, кто плывет в Ионийский залив. Там были люди, которых Грипп послал в качестве разведчиков. Когда они увидали флот и пешее войско Константина, им показалось, что все море и вся земля покрыты вооруженными воинами, и, явившись к Гриппу, они утверждали, что Константиан ведет с собой огромное число мириад. Грипп впал в великий страх и считал, что будет неблагоразумно встретиться в открытом сражении с прибывающими силами, менее всего он хотел быть осажденным императорским войском, особенно столь сильным на море; больше всего его приводили в смущение укрепления Салон, так как большая часть их уже лежала в развалинах и отношение жителей этого города к готам было весьма подозрительное. Поэтому, выйдя отсюда со всем войском, он со всей поспешностью становится лагерем на равнине, которая находится между Салонами и городом Скардоной. Отправившись из Эпидавра, Константиан со всем флотом [42] пристал к Лисине, находящейся в заливе. Отсюда он послал некоторых из своих спутников с тем, чтобы они разузнали, в каком положении находятся дела у Гриппа и его войска, и дали бы ему об этом знать. Узнав от них обо всем, он быстро направился прямо к Салонам. Когда он подошел очень близко к городу, он высадил войско на сушу и спокойно оставался там; тем временем, выбрав из войска пятьсот человек и поставив над ними начальником Сифиллу, одного из своих телохранителей, он велел им занять теснины и узкий проход, которые, как он слыхал, находятся в пригороде. Сифилла так и сделал. На следующий день Константиан и все войско сухим путем и морем вошло в Салоны, и корабли стали в гавани на якорь. Константиан прежде всего стал заботиться об укреплениях Салон, спешно восстанавливая все те их стены, которые лежали у них в развалинах. Что же касается Гриппа и войска готов, то, когда римляне заняли Салоны, они, на седьмой день поднявшись из своего лагеря, удалились в Равенну. Таким образом Константиан оказался обладателем всей Далмации и Либурнии и привлек на свою сторону всех готов, которые жили в этих местах. Так шли в это время дела в Далмации. Кончалась зима, а с ней заканчивался и первый год войны, которую описал Прокопий.

8. Оставив гарнизоны в Сиракузах и Панорме, Велизарий с остальным войском переправился из Мессены в Региум (где по сказаниям поэтов была Сцилла и Харибда); сюда к нему ежедневно стекались окрестные жители. Свои укрепленные места, которые давно уже у них стояли без стен, они нигде не занимали охраной из-за ненависти к готам: понятно, что готы особенно тяготились их настоящей тяжелой властью. Из числа готов перебежчиком к Велизарию явился Эбримут [17] со всей своей свитой; он был зятем Теодата; его женой была дочь Теодата, Теодената. Тотчас же отправленный к императору, он получил много различных почестей и кроме того, был возведен в звание патриция. Из Региума войско двинулось сухим путем через область бруттиев и сканцев, а флот из многочисленных кораблей следовал за ним близко от материка. Когда [43] они прибыли в Кампанию, то они оказались там около приморского города, по имени Неаполя, укрепленного природой местности и занятого большим гарнизоном готов. Кораблям Велизарий велел стать на якорь в гавани вне досягаемости выстрелов, сам же, устроив лагерь рядом с городом, благодаря добровольной сдаче занял укрепление, которое находилось перед городом, а затем жителям города по их просьбе позволили прислать в лагерь некоторых из знатнейших лиц с тем, чтобы они сказали, чего они хотят, и в свою очередь, услыхав его требования, всенародно их объявили. Неаполитанцы тотчас же послали Стефана. Явившись к Велизарию, он сказал следующее: «Несправедливо ты делаешь, начальник, идя войной на нас, римлян, не совершивших притом никакого преступления. Мы населяем маленький город; в нем стоит гарнизон наших властителей-варваров, так что не в нашей власти, даже если бы хотели, противодействовать им в чем-либо. Да и этим воинам из гарнизона пришлось прийти сюда и нас стеречь, оставив в руках Теодата детей, жен и все самое для них дорогое. Итак, если бы они что-либо сделали в вашу пользу, то будет ясно, что они предают не город, а самих себя. Если следует сказать правду, ничего не скрывая, то вы ведете против нас войну в ущерб вашим личным интересам. Если вы возьмете Рим, то без всякого труда и Неаполь подчинится вам; но если вы будете отбиты от Рима, то, конечно, вы не будете спокойно владеть и Неаполем. Так что напрасно будет здесь вами потрачено время на осаду». Вот что сказал Стефан.

Велизарий на это ответил: «Хорошо или плохо обдумали мы, что явились сюда, об этом мы предоставим судить не неаполитанцам. Что же касается того, что подлежит вашему обсуждению, то мы хотели бы, чтобы вы, обдумав все, стали действовать так, как это в будущем могло бы вам принести пользу. Итак, примите в город войско императора, пришедшее для освобождения вас и других италийцев, и не выбирайте для себя из всего самое ужасное. Те, которые, избегая рабства или чего-либо другого столь же позорного, вступают в войну, получив [44] успех в этой борьбе, имеют двойное утешение, приобретя вместе с победой также и свободу от всех несчастий; а побежденные, они получают для себя утешение, что не добровольно пошли за худшей участью. Те же, кто мог бы и без всякого сражения стать свободными, вступают в борьбу, чтобы еще больше усилить свое рабство, даже в случае победы, если бы это и произошло, обманываются в самом важном для себя и, выйдя из этой войны в худшем положении, чем им думалось, ко всякому другому своему злосчастью прибавят еще печальное сознание потерянных надежд. Передай это неаполитанцам от моего имени; находящимся же здесь готам мы предоставляем на выбор или вместе с нами на все остальное время служить великому государю, или, не испытав никакого зла, вернуться прямо домой. Но если они вместе с вами отвергнут все эти предложения и осмелятся поднять оружие против нас, то и нам придется по необходимости с божьей помощью поступить со всяким, кто нам встретится, как с врагом. Если же неаполитанцы пожелают стать на сторону императора и таким образом избавиться от тяжкого рабства, то я даю гарантии и ручаюсь вам, что с нашей стороны будет сделано то, в надежде на что недавно перешли на нашу сторону сицилийцы, и они до сих пор не имели основания сказать, что наши клятвенные обещания оказались ложными». Вот что Велизарий велел Стефану объявить всенародно. Частным образом он обещал ему великие блага, если он сумеет склонить неаполитанцев на сторону императора. Вернувшись в город, Стефан объявил о словах Велизария и высказал сам мнение, что бороться с императором – дело опасное. Вместе с ним совместно действовал Антиох, родом сириец, который уже давно жил в Неаполе, ведя морскую торговлю, и пользовался здесь большой славой за свой ум и честность. Но там были два ритора. Пастор и Асклепиодот, очень чтимые неаполитанцами, оба очень дружественные готам и менее всего желавшие изменения настоящего положения. Оба они, задумав поставить переговоры в затруднительное положение, убеждали народ [45] предъявить Велизарию много больших требований и взять от него клятвенное обещание, что они будут немедленно выполнены. Написав на листе список всех этих требований, таких, что никто даже и не думал, чтобы Велизарий их принял, они дали их Стефану. Когда он опять пришел в императорский лагерь, он показал вождю это послание и спросил, угодно ли ему выполнить все те требования, которые выдвигают неаполитанцы, и в этом дать клятву. Велизарий обещал, что выполнит для них все это и отправил его назад. Услыхав об этом, неаполитанцы уже были готовы принять условия и с возможной поспешностью предложили императорскому войску войти в город; они были убеждены, что лично для них не будет ничего неприятного; в этом для них достаточным являлся пример сицилийцев, которые недавно сменили тиранию варваров на подчинение императору Юстиниану, благодаря чему им действительно удалось стать свободными и избавиться от всяких тягот. И с большим шумом они бросились к воротам, чтобы их открыть. Готам все то, что происходило, не доставляло большой радости, но они, не имея возможности этому помешать, держались в стороне. Тогда Пастор и Асклепиодот, созвав в одно место народ и готов, сказали следующее: «Что простые горожане на первое место ставят себя и свое спасение, это вполне естественно, особенно, если не посоветовавшись ни с кем из первых лиц города, они сразу самостоятельно постановляют решение о делах, касающихся всех. И пока еще не грозит нам вместе с вами общая гибель, мы считаем необходимым, как это велит нам наш долг любви к родине, дать следующие указания. Мы видим, граждане, что вы всячески стремитесь передать и самих себя и город Велизарию, который обещает вам целые горы всяких благ и готов в подтверждение этого принести самые торжественные клятвы. Конечно, если он может обещать вам и то, что он достигнет победного успеха в этой войне, то никто не стал бы возражать, что согласиться на его условия для вас выгодно. Не сделать всего, что может быть приятным для будущего господина, конечно [46], явное безумие. Но если это покрыто мраком неизвестности и никто из людей добросовестно не может ручаться за исход судьбы, то смотрите, какие несчастия вы спешите навлечь на себя. Если готы окажутся на воине победителями своих противников, то они накажут вас, как своих врагов, и при этом таких, которые по отношению к ним совершили самые ужасные преступления. Ведь не под влиянием необходимости, а в силу вашей преступной воли, вы склонились к измене. А в результате этого и Велизарию, если бы он победил врагов, конечно, вы будете казаться подозрительными и предателями ваших вождей и, как явных беглых рабов, естественно император будет все время вас держать под надзором. Ибо тот, кто имеет дело с предателем, в момент победы рад оказанной им помощи, впоследствии же у него в силу такого его поступка рождается подозрение, и он начинает ненавидеть и бояться своего благодетеля, перед своими глазами имея доказательства его неверности. Наоборот, если в настоящий момент мы окажемся верными готам, благородно противясь опасности, то они, победив врагов, сделают нам много хорошего, да и Велизарий если по воле судьбы будет победителем, окажет нам снисхождение. Преданность, даже в случае неудачи, никем из людей не наказывается, если только он не совсем безумный. Каких бедствий боитесь вы от неприятельской осады? У вас нет недостатка в продовольствии, вы не отрезаны от подвоза всего необходимого, находитесь дома и, защищенные укреплениями и вот этим гарнизоном, вы можете смело чувствовать себя в безопасности. Смеем думать, что если бы у Велизария была какая-нибудь надежда взять город силой, он не заключил бы с нами такого договора. Ведь если бы он хотел действовать справедливо и с пользой для нас, то ему следовало бы не нагонять страх на неаполитанцев и не стараться собственную силу укреплять нашим преступлением против готов, но он должен был бы вступить в открытое сражение с Теодатом и готами, чтобы без всякой опасности для нас и без нашей измены город перешел во власть тех, кто [47] победил». Так сказали Пастор и Асклепиодот; они вывели перед народным собранием иудеев, которые утверждали, что город не будет испытывать никакого недостатка в предметах первой необходимости; и готы решительно заявили, что будут тщательно охранять стены. Под их влиянием неаполитанцы предложили Велизарию возможно скорее уйти отсюда. Тогда он приступил к осаде. Делая многократные приступы, он был отбит от стен, потеряв много воинов и при этом таких, которым не раз приходилось отличаться своей доблестью. Укрепления неаполитанцев с одной стороны были защищены морем, а с другой недоступны вследствие трудных условий местности, и тем, кто задумал бы на них подняться, это было бы невозможно вследствие крутизны. Велизарий не очень испугал неаполитанцев, перерезав водопровод, который подавал воду в город, так как внутри укреплений были колодцы; они вполне удовлетворяли жителей и не очень дали почувствовать отсутствие водопровода.

9. Осажденные тайно от врагов не раз посылали в Рим к Теодату, прося возможно скорее прислать им помощь. Но Теодат очень плохо вел военную подготовку, будучи, как я сказал выше, по природе своей человеком невоинственным. Говорят, что с ним произошло еще нечто другое, что особенно его поразило и повергло его в еще больший страх; я не очень верю этим рассказам, но все же я их передам. Теодат и раньше был весьма склонен обращаться к тем, кто говорил, что может предсказывать будущее, и теперь, находясь в постигших его тяжелых обстоятельствах и не видя выхода, что обычно толкает людей к гаданиям и предсказаниям, спросил одного из евреев, пользовавшегося в этом отношении большой славой, какой будет результат начавшейся войны. Он предложил Теодату запереть три партии поросят по десяти штук в трех помещениях, дать каждому десятку имя: одному – готов, другому – римлян, третьему – императорских воинов и определенное число дней оставить их в покое. Теодат так и сделал. Когда наступил назначенный день, они оба, войдя в эти [48] помещения, стали осматривать поросят и найти, что из тех, кому было дано имя готов, остались в живых только двое, все же остальные погибли, наоборот, живыми, за немногими исключениями, были все те, которым было дано имя императорских воинов; у тех же, которые были названы римлянами, вылезла вся щетина, но живыми осталась приблизительно половина. Когда Теодат это увидал, он вывел отсюда заключение об исходе воины, говорят, на него напал великий страх: он ясно понял, что римлянам суждено вообще вымереть наполовину и лишиться всех своих богатств, что племя готов, побежденное на войне, будет сведено к очень небольшому числу; а что император, потеряв немногих из своих воинов, достигнет полной победы на войне. Вследствие этого, говорят, Теодат не проявил никакой энергии в борьбе с Велизарием. Пусть обо всем этом каждый судит так, как ему это кажется вероятным или невероятным.

Осаждая неаполитанцев и с суши и с моря, Велизарий был очень сердит. Он не думал, что они когда-либо сдадутся ему, а тем более он не надеялся, что сможет взять их силой, имея против себя главным образом неблагоприятные условия местности. Он мучился, что даром тратит здесь время, думая как бы не пришлось ему идти против Теодата и Рима зимою. Он уже собирался приказать всему войску собираться, намереваясь уйти отсюда возможно скорее. Но когда он находился в крайнем затруднении, ему на помощь пришел следующий счастливый случай. У одного из мавров явилось желание осмотреть постройку водопровода, его интересовало, каким образом вода им доставлялась в город. Уйдя в сторону от города, туда, где Велизарий перервал водопровод, он без всякого труда вошел в него, так как ввиду разрушения воды в нем не было. Когда он, идя по водопроводу, подошел к укреплениям, он встретил большой камень, положенный там не руками людей, но в силу природы места: древние строители водопровода, создавая это сооружение, сделали здесь сквозь него проход, но такой однако, чтобы мог пройти человек, но такой, что он [49] давал проток для воды. Его ширина совершенно не соответствовала ширине водопровода, но в этой скале получилась узкая щель, совершенно непроходимая для человека, особенно одетого в панцирь или имеющего с собою щит. Исавриец сообразил, что для войска представляется не невыполнимой задачей проникнуть в город, если бы этот проход сделать чуть пошире. Будучи человеком простым, никогда не говорившим с важными начальниками, он, придя назад в лагерь, доложил об этом деле Павкарису, родом исавру, занимавшему важное место в числе телохранителей Велизария. Павкарис тотчас обо всем этом деле сообщил Велизарию. В радости от этого рассказа Велизарий вновь стал спокойно дышать, и, пообещав, что наградит этого человека крупной суммой денег, он стал побуждать его приступить к делу и приказал ему привлечь себе в товарищи кого-либо еще из исавров и сделать возможно скорее вырубку в этой скале, только велел остерегаться, чтобы не дать кому-либо заметить эту работу. Павкарис, отобрав всех исавров, которые были наиболее пригодны для этой работы, тайно вместе с ними вошел в этот водопровод. Дойдя до того места, где скала делала этот проход узким, они приступили к работе, рубя скалу не топорами и секирами, чтобы шумом не дать знать неприятелям о том, что делается, но какими-то острыми железными орудиями они непрерывно скоблили ее. И в короткое время они сделали возможным для человека, одетого в панцирь и со щитом, пройти этим путем.

Когда все уже было в полном порядке, у Велизария явилась мысль, что если войско проникнет в Неаполь с боем, то и людям придется погибнуть и, кроме того, случится все остальное, что обычно бывает с городом, взятым врагами. Тотчас, послав за Стефаном, он сказал ему следующее: «Часто видел я взятые города и по опыту знаю что там происходит: всех способных к войне мужчин убивают, женщин же, которые сами просят о смерти, не считают нужным убивать, но подвергают их насилию и заставляют переносить всякие ужасы, достойные всяческого сожаления. Дети, лишенные пропитания [50] и свободного воспитания, должны в силу необходимости становиться рабами и при этом рабами людей, самых для них ненавистных, руки которых они видели обагренными кровью своих родителей. Я не говорю уже, дорогой Стефан, о пожаре, которым уничтожаются все богатства, весь блеск и красота города. То, что испытали раньше взятые города, это, я как в зеркале вижу, придется испытать и Неаполю. И я скорблю и за город и за вас самих. Против него мною сделаны такие приготовления, что он не может быть не взят. Я вовсе не радовался бы, если бы такая судьба постигла древний город, искони имевший жителями христиан и римлян, особенно когда я являюсь главным начальником римлян: ведь у меня в лагере много варваров, потерявших убитыми у этих стен своих братьев и родственников; если бы они взяли город с боем, я не был бы в состоянии сдержать их гнев. Поэтому, пока в вашей власти выбрать и сделать то, что будет для вас лучше, примите более благоразумное решение и постарайтесь избежать несчастия. Если же оно вас постигнет, как этого надо ожидать, то по всей справедливости обвиняйте не вашу судьбу, но собственную волю». С такими словами Велизарий отпустил Стефана. Стефан выступил перед неаполитанским народом, обливаясь слезами, и с плачем и стенаниями он сообщил им все, что услыхал из уст Велизария. Но, видимо, не суждено было неаполитанцам стать подданными императора, не испытав жестокого наказания: неаполитанцы не испугались и не высказали желания сдаться Велизарию.