Чтение онлайн

Дмитрий Черемнов жил на станции Овчинниково Косихинского района Алтайского края:

«Я уже хожу в первый класс и как единственный мужчина в семье должен помогать маме. С вечера занимаю очередь за хлебом, утром меня толпа передает «по головам» к заветному окошку, где по карточкам дадут несколько темных липких ломтей.

И вот я бегу вприпрыжку с мамой вдоль железнодорожного полотна. За плечами — холщовый мешочек. Это для семечек. Мама работает в «Живой защите». Это ее руками посажены и ухожены лесополосы от разъезда Косиха до Гордеева. И где-то там у железнодорожного моста, вдали от людских глаз, она вскапывает делянку и сажает подсолнухи. На продажу. Она очень рискует — это дело подсудное. Иногда я хожу с котелком в железнодорожную столовую, где полагается «льготная» пайка супа.

Зимой мама подрабатывала конюхом в той же «Живзащите», я ей помогал.

Открылась новая организация «Кишпром». Мама устроилась туда на работу. Вот уж мы зажили! Кишки животных — не только ценное сырье. Для меня это стало символом сытой жизни. А еще из них бабушка варила мыло. Правда, «аромат» еще тот, но все же лучше, чем просто щелок на золе.

Наступила весна, а с нею — раздолье. Переходим на «подножный корм»: кандык, гусинки, пучки, медунки — не перечислишь всех «вкусностей», что дарит окружающий лес. А там — сорочьи да перепелиные яйца. А то и гнездо куропатки попадает».

Сестра погибшего на фронте Виктора Марычева Валентина помнит, как летом собирали ягоды черемухи, сушили их, мололи на ручной мельнице и потом из этой муки пекли лепешки. Здорово выручала пареная тыква, но особенно мама подруги Валентины, работавшая на приеме от населения овечьих шкур. Со шкур этих перед выделкой счищали мездру и жир, потом все это вытапливали, на полученном «продукте» жарили картошку, и Валентине частенько перепадало такое восхитительное по тем временам угощение.

Для жителей степных районов главным мясным блюдом в теплое время года служили суслики. «Летом нас спасали суслики, — вспоминает жительница села Табуны Зинаида Сапегина. — Дети вылавливали их из норок, а потом жарили и варили суп. Жили на траве да на этих сусликах».

Мария Чернышова во время войны жила на станции Черепаново Новосибирской области и цену хлебу с тех пор знает очень хорошо. Ведь иной раз даже в самом глубоком тылу этот «кирпичик» обходился в человеческую жизнь.

«Хлеба привозили мало, чтобы купить его, мы, дети, занимали очередь уже с вечера. Не спали, мерзли, а в итоге все равно всем не хватало. Хлеб продавали в подвале магазина, и когда его привозили, начиналась настоящая битва за желанную булку. Помню, в один из таких дней привезли хлеб, все кубарем бросились вниз по ступенькам, отталкивая друг друга. Среди этого шума и топота вдруг раздался душераздирающий детский крик. Толпа, не обращая на него никакого внимания, продолжала напор на хлебный прилавок. А когда все достигли желанной цели, на ступеньках осталась лежать затоптанная маленькая девочка. Вот до чего доводит голод!

И все же большей добросердечности, чем в годы войны, я в своей жизни не встречала. Объединенные одним горем ранее незнакомые люди помогали и поддерживали друг друга. В соседский дом поселили семью военнослужащего — тетю Катю с пятью детьми. Мы видели, как ей тяжело на чужбине. И мама предложила им заготавливать сено для коровы. Вместе готовили скудную еду и по очереди ходили ее есть друг к другу. У нас было девять ложек на всех детей. Так мы и носили их из одного дома в другой».

Воплотить свою мечту и наконец-то наесться по-настоящему абсолютному большинству «детей войны» удалось только по ее окончанию, и то не сразу. Мальчишкой получивший медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» яровчанин Иван Логвиненко об этом рассказывал так:

«День Победы я встретил в поле. Пахали. Прискакал из деревни верховой, кричит: «Война кончилась!». Порадовались, конечно, и стали дальше пахать. За нас-то делать это некому было. Хорошо запомнил я день 15 декабря 1947 года, когда отменили хлебные карточки. Я уже жил в городе. Занял денег, купил кирпич хлеба, килограмм комбижиру, кило сахару и все это съел. Для меня это был самый настоящий праздник»

И еще одно воспоминание человека, ребенком пережившего Великую Отечественную, Нины Санько:

«В 1945 году мне семь лет, я первоклассница. В эти годы, живя в Ростове, мы ели лебеду, гнилую свеклу. Бабушка два раза в неделю ходила на овощехранилище на переборку овощей — это было обязательно для каждого неработающего. Вынести из хранилища хотя бы одну хорошую свеклу или картошку каралось тюремным заключением.

Однажды я проходила мимо стройки, где военнопленные немцы восстанавливали разрушенный Ростов. За железной оградой я увидела двух немцев. Это были молодые ребята, один играл на губной гармошке, а другой, сидя на кирпичной кладке, болтал ногами. Перед ними на развернутой бумаге лежал кусочек хлеба. Мои руки невольно впились в железную ограду, а глаза неотрывно смотрели на хлеб. Один из немцев увидел эти глаза, разломил хлеб пополам и протянул мне, кивая головой. Я тогда своим детским умом поняла, что он не был фашистом, это был нормальный человек, по национальности немец.

Искупать «вину фашизма» пришлось очень многим немецким солдатам и офицерам, и искуплением этим (для тех, кто остался жив) стал

«В целом поведение русских солдат мало чем отличалось от поведения наших. — Пишет в книге воспоминаний «Сквозь ад за Гитлера» бывший солдат вермахта, попавший в плен (правда не надолго) зимой 1943 года на Дону Генрих Метельман. — Несколько человек обратились ко мне, причем вполне дружелюбно, и я постарался тоже вежливо ответить им. Потом все расселись за столом, развязали вещмешки и приступили к еде. Один солдат, тот, что подкидывал дрова в печку и кипятил чай, позабыл захлопнуть дверцу. Поскольку я сидел рядом, я закашлялся от дыма и все же прикрыл дверцу. Остальные рассмеялись.

Все наперебой подшучивали друг над другом, в том числе и надо мной, я тоже улыбался в ответ. При виде того, как они ели, и у меня разыгрался аппетит. Когда мне предложили краюху черного хлеба, смазанную жиром, я с благодарностью принял. Потом этот же солдат налил мне чаю в свой котелок».

Несколько позже, когда советский сержант отвел Метельмана работать на нашей солдатской кухне, женщина повар «с улыбкой выслушала мои заверения, что меня уже накормили в карауле утром (любопытный Генрих на войне самостоятельно и терпеливо учил русский язык и, хоть плоховато, мог на нем изъясняться. — Авт.):

— Ничего, лишний раз поесть все равно не помешает, — сказала она».

Примерно в то же время, 2 февраля 1943 года (в день капитуляции армии Паулюса в Сталинграде. — Авт.), переводчик 44-й гвардейской стрелковой дивизии Павел Рафес записал в своем дневнике: «Мадьяр (венгр. — Авт.) пробует встать и не может. Наши бойцы дают ему сухарей. Бабы дают пленным куски хлеба, пироги с картошкой. Сами пленные редко поддерживают друг друга, добивают, раздевают. Если в избе пленные разных национальностей, немцев кладут к двери, там холоднее. Немцы в армии вели себя надменно, хозяевами, теперь на них отыгрываются».