Чтение онлайн

«Забит последний гвоздь и брошена последняя лопата мерзлого песку: небольшая, на двенадцать человек, землянка нашей батареи готова. Устраиваемся в ней быстро, но без паники.

В дальнем конце землянки — единственное оконце. Под ним — маленький квадратный столик на одной толстой ноге, которая крепко врыта в землю. Вдоль всей землянки — проход в виде углубления в земле, шириной в метр, глубиной в полметра. Слева и справа от прохода — земляные нары. На них — постель из толстого слоя хвойных лап, прикрытых плащ-палатками. Вход в землянку защищен тамбуром, дверьми служат две плащ-палатки. Печь — конечно же, незаменимая «буржуйка», установленная в земляной нише, слева от ступенек, по которым спускаешься в наше жилище. «И дом готов, и крыша есть». Хоть зимуй. (Порой печурки для землянок изготавливались из больших жестяных банок от присланной союзниками «рузвельтовской» колбасы. Трубу с пистолетный ствол — и мини-очаг готов. — Авт.)»

Любовь к большому количеству накатов была присуща на войне многим начальникам. Об одном из них, особенно «основательном», рассказал в своей книге «Наедине с прошлым» фронтовой журналист Борис Бялик. Описываемый им «отец-командир» служил в 44-й стрелковой бригаде, раз и навсегда отдал саперам приказ — на его землянке всегда, где бы она ни строилась, должно быть не менее пяти накатов — пяти рядов бревен каждое в обхват.

Иногда саперы пробовали убавить один накат, но не тут-то было! Спускаясь в новую землянку, начальник каждый раз проводил рукой по бревнам над входом: производил подсчет.

Этот его любимый жест и подсказал саперам способ облегчить свою жизнь. Они изготовили небольшой, вполне транспортабельный срез из пяти бревен и стали укреплять его над входом каждой новой землянки. В остальном они ограничивались одним накатом, засыпая его повыше землей. Эта рационализация так ускорила их работу, что ничего не подозревавший начальник не мог ими нахвалиться. Он говорил:

— Если бы все саперы походили на моих орлов — мы бы уже зарывались в землю за Одером!.».

Рядовому пехотному ване, также, как и ваньке-взводному, о пяти накатах, разумеется, и думать не приходилось — была бы хоть какая-то крыша над головой, и то предел мечтаний. Хотя курьезно-комические случаи происходили и с такими жилищами. Одну из таких историй поведал много повидавший на той войне и все же оставшийся жизнерадостным человеком Иван Новохацкий.

Он вместе с несколькими солдатами занимал весной 1944 года позицию у кладбища. Дело происходило под Корсунь-Шевченковским, во время окружения там нашими войсками крупных сил гитлеровцев.

«Вырыли окопные ячейки, установили приборы, разведчики поочередно ведут наблюдение за врагом, — пишет в своих воспоминаниях Иван Митрофанович. — Тут же вблизи вырыли небольшой блиндажик, накрыли его полусгнившими кладбищенскими крестами, прутьями и соломой, благо неподалеку стояла большая скирда.

Погода стояла плохая: мокрый снег с дождем днем, ночью подмораживало. К ночи в блиндаж набивалось столько народу, что лежать можно было только боком, тесно прижавшись друг к другу, зато было теплее. Спали мы, конечно, одетыми, под голову — противогаз, в обнимку с автоматом или карабином, кто чем был вооружен.

Вдруг среди ночи затрещало перекрытие нашего блиндажа и послышался скрип колес брички. Мы дружно подняли ноги вверх, уперев их в потолок. Одновременно дружный крепкий солдатский мат отреагировал на это событие. Очевидно, кто-то приехал ночью за соломой. Днем здесь появляться опасно из-за ружейно-пулеметного обстрела. Вскоре раздался взрыв, конский топот, и все затихло. Только утром, выбравшись наружу, я увидел часть разбитой повозки и засыпанную снегом воронку от взрыва.

Позже мы узнали, что ночью за соломой приезжал старшина нашего дивизиона, пожилой мужик. Услышав на кладбище ночью из-под земли какие-то голоса, он напугался, видимо, подумав, что это с того света, погнал лошадей и при повороте задним колесом наехал на мину. Повозку разбило, его оглушило, кони в испуге помчались назад с оставшейся частью повозки, а старшина так уцепился за вожжи, что кони приволокли его туда, откуда он ранее выехал. Потом мне рассказали, что старшину отправили в медсанбат, он так и не смог рассказать, что произошло, настолько был напуган случившимся».

Не покидало чувство юмора на войне и барнаульца Деомида Кожуховского. Вот запись из его дневника.

«01.05.45 г. Норвегия.

После завтрака закурил папироску и два раза сыграл в домино. Конечно, остался «козлом». Выпивка еще не предвидится, но обещают. В землянке полно грязи, со всех стен течет.

Сделал бумажный пароходик и пустил по ручейку, проходящему по землянке на полу. Когда только будет то время, когда пройдет грязь, и мы вздохнем вольным свежим воздухом».

Война не отбила у людей желания жить, а для многих даже многократно его обострила. И когда хоть немного отступало ощущение смертельной опасности, солдатам и офицерам хотелось радоваться жизни, не замечаемым обычно мелким благам и удовольствиям, быту, без которого существование человека немыслимо даже в траншеях.

«А старшина был хороший, заботливый, — вспоминал Семен Никитович Соболев. — Его хозяйство размещалось в полутора километрах от батареи, в овраге. Там же он устроил землянку, где была постель даже с простынями: однодневный «дом отдыха». Однажды и меня отправили на сутки туда. Не знаю, за заслуги ли какие, за худобу ли? Но целые сутки отдыхать, ничего не делать, трижды поесть и ночь спать раздевшись, без обуви! Об этом на фронте нельзя было даже мечтать».

Прошедший через все мыслимые круги военного ада кавалер восьми боевых орденов Михаил Сукнев, человек наблюдательный и неунывающий, оставил нам в наследство свою небольшую, но до боли правдивую книгу «Записки офицера штрафбата», отрывок из которой, посвященный описанию окопной жизни весной 42 года на Волховском фронте, хочется привести здесь полностью:

«В Лелявине остался без хозяев серо-голубой котище. Васька — так я его назвал — будто стал «пулеметчиком», шатался по всем землянкам и был везде «наш» — завтракает, обедает, ужинает. Считай, как сыр в масле катается. Однажды его ранило в ногу, я унес кота в медсанвзвод к Герасимову. Вылечили. Опять рана — осколок проделал у кота в горбинке носа дырку, стал сопеть; тогда он самостоятельно побежал к Герасимову лечиться! Умница, а не кот!

Звук снаряда — он тотчас в блиндаже. Самолеты — тоже нам сигнал тревоги.

Как-то прихожу в землянку и почувствовал аромат духов. Девушка?! Не понимаем, откуда такие ароматы.

Однажды я караулил, как кошка мышь, фрица, наблюдая в оптику снайперской винтовки из амбразуры дзота за логом. Перевел прицел на нейтралку. Не верю своим глазам. Подумал — заяц пробирается по минному полю противника, ан нет — Васька! Да так аккуратно — былинки не заденет. Шел кот деловито от противника к нам! Под вечер он появился у нас ужинать, и от него снова веяло духами. фрицев. У них он завтракал, а у нас ужинал. Немцы его еще и духами обрызгают.

После разлива Волхова на нашем участке фронта появились полчища мышей-людоедов. Стоит в блиндаже задремать, как тут же эта гадость старается тебя укусить за ухо! Всю зиму мразь отъедалась на убитых, усеявших своими телами все в округе и на нейтралке. А тут всех прибрали. В блиндаже бойцы спят, а один дежурит, чтобы не покусали эти враги. Крыс тоже бегало немало. Этих стреляли из пистолетов, травили, но все впустую. И вдруг подошло к нам подкрепление: сотни, а возможно, и тысячи огромных лесных ежей, которых привлекли мыши как добыча. Идешь по окопу, смотри под ноги: ежи, ежи, ежи.

Пошли сильные дожди. Стало сыро и холодно. В окопах грязь. Все пространство от леса до реки заполнили новые пришельцы — голубые лягушки. Тысячи! Бросишь такую вверх, и она на фоне голубого неба «исчезает». Таких мы в Сибири не видывали. Когда спала вода — на десятки километров в приволховских лесах, лужах стоял лягушачий стон».

Не связанных с войной забот на переднем крае тоже хватало. Скажем, освещение в землянках, обустройство бани или туалета, без этого ведь тоже не обойтись.