Чтение онлайн

Под прикрытием огня с гребня охотники и несколько рот пошли на приступ. Каково же было удивление, когда, придвинувшись несколько вперед, штурмующие встретили новый глубокий овраг! Чтоб приблизиться к батарее, приходилось почти отвесно спускаться вниз и потом опять подниматься на страшную крутизну. Совершить все это нужно было под жарким огнем, так как овраг отлично обстреливался вдоль, особенно из лагеря и ложементов второй турецкой батареи; находившиеся здесь турецкие резервы почти безнаказанно батальным огнем могли поражать штурмующих как при спуске, так и во время подъема. Гренадеры, однако, не остановились. Сошедши вниз, они смело стали подниматься на конусообразную гору. Атаку их поддерживали охотники и роты, поднявшиеся, как сказано, слева по ущелью. Взобравшись на половину конусообразной горы, штурмующие должны были только пройти шагов 150 до окружавшей батарею траншеи. Но всякий раз, как подавались они вперед, выбиваясь из сил, чтоб подняться на высоту, целые тучи пуль направлялись на горсть храбрецов, разом вырывая из строя половину и более людей. Отстреливаясь и вынося убитых и раненых, возвращались герои за ближайший изгиб горы и, несколько передохнув, снова бросались вперед; но снова повторялось то же самое. Не менее четырех раз возобновлялась эта атака. Офицеры показывали пример, солдаты соперничали друг с другом; но дело было выше сил человеческих.

Тут пали смертью храбрые офицеры Тифлисского полка Радзевич (молодой человек, только в августе прошлого года выпущенный из училища, уроженец Витебской губернии, общий любимец) и Ясовив; смертельно ранен Софиев; сильно контужен в живот князь Орбелиани, из роты которого выбыло более половины людей. Тут же пал Грузинского полка штабс-капитан Боровик и смертельно ранен Сатинов.

Если б наши девятифунтовые батареи были поставлены ближе, они могли бы, засыпав картечными гранатами неприятельские ложементы, хотя на пять минут прекратить или хотя ослабить страшный ружейный огонь турок; этих пяти минут было бы достаточно для штурмующих; но батареи находились далеко, бросаемые ими обыкновенные гранаты не могли оказать должного влияния — они не уменьшили даже огня конусообразной батареи. Наконец, в самую нужную минуту, когда гренадеры бросились вперед, наши батареи поневоле должны были прекратить стрельбу, чтоб не поражать своих, так как за пороховым дымом и дальностью расстояния нельзя было ручаться за верность прицела.

Изнеможенные трудностями подъема, голодные, истомленные жаждой и палящими лучами солнца, грузинцы и тифлисцы, потеряв множество ранеными и убитыми, вынуждены были, наконец, прекратить наступление. Они осталась на занятых местах, поддерживая редкий огонь с неперестававшим палить неприятелем. К туркам беспрерывно подносили новые запасы патронов; в наших же батальонах бывшие в сумках патроны, по 60 на человека, сильно уже оскудели. Послали людей за запасными патронами, чувствовалась сильная нужда в подкреплении: но патронные ящики были далеко позади, резервов вблизи не было...

Раненых и убитых офицеров и товарищей гренадеры выносили из линии наибольшего огня, стараясь укрыть их за камнями на склоне горы, противоположном неприятелю. В этом человеколюбивом деле они снова несли страшные потери. Тучи пуль устремлялись в тот пункт, где замечалось хотя небольшое скопление людей. Не раз случалось, что раненого поражали новые пули и добивали окончательно, несшие его также падали мертвыми или получали раны. Не менее 15 человек было поражено в то время, когда гренадеры несколько раз бросались вперед, чтоб вынести тела двух офицеров — Ясовича и Боровика, слишком близко павших от неприятельской траншеи. Так и достались туркам трупы этих храбрых офицеров...

Странное, непонятное чувство овладело гренадерами. Они, рвавшиеся в бой, слышавшие, как кругом них все опасались, чтоб турки не убежали, они, видевшие, как удирал перед ними неприятель при Ардагане или в деле 3 июня, не могли себе уяснить, что происходит в этот день, отчего это избранное, храбрейшее в мире войско вынуждено было остановиться, когда неприятель находится в нескольких шагах...

— Ваше благородие, это не турки, — говорили солдаты.

— У него ружья лучше, — замечали другие.

Но ружья не были лучше. Турки стреляли, большей частью, как безумцы, не целясь, на самые большие дистанции, навесно; шальные пули залетали очень далеко, на две, даже на три тысячи шагов, и случайно на таком расстоянии могли ранить и даже убивать; но рука, руководившая турками в зевинском бое, действительно была не вполне турецкая. Залегши против конусообразной батареи, многие из гренадер очень ясно видели на турецкой траншее офицеров с вовсе не турецкими физиономиями. Один из них долго, не скрываясь, стоял с папироской в зубах и хладнокровно распоряжался; другой под выстрелами мерно прохаживался вдоль батареи, заложив за спину руки.

— Этого не сделает турецкий офицер, — говорили мне потом лица, сами поступавшие таким же образом под еще более жестоким и продолжительным огнем неприятеля.

— Что же, эти храбрецы так и уцелели?

— Нет, наши стрелки их ссадили; по крайней мере, они не появились потом.

В сражении иногда происходит охота на людей, и наиболее-то храбрые, смелые и подвергаются ей... Я сказал бы: «Такова справедливость войны», если б и в дни мира наиболее благородные, честные и добрые люди, у которых слово не расходится с делом, не являлись зачастую и наиболее несчастными, благодаря неразумию, злобе или эгоизму господствующей среды. В настоящем же случае подобная «охота» очень извинительна. Не знаю наверно, кто такие эти иностранцы, являющиеся в рядах турецкой армии, но здесь почти никто не сомневается признать в них англичан; иные называют венгерцев и польских эмигрантов. Во всяком случае, в здешней армии проявляется сильное ожесточение против этих добровольных защитников турецкого варварства. Солдат наш всегда окажет пощаду пораженному врагу; если он не находится в пылу битвы, доброе сердце его пожалеет даже турка; но если в руки его в рядах турецких попадется иностранец, особенно англичанин, за жизнь англичанина рискованно прозакладывать даже копейку. Он считает бесчестным, диким, непростительным, если в рядах турецких, этих угнетателей христиан, встречается образованный человек, христианин... «Это уже не человек, — думает наш солдат, — это зверь!»

Вскоре после того, как грузинцы и тифлисцы, в ожидании патронов и подкрепления, залегли на занятых ими высотах, на левом турецком фланге, на той довольно ровной местности, о которой не раз уже было упомянуто и которая прилегала одной стороной к конусообразной батарее, представляя незанятое пространство турецкого лагеря, показалась кавалерия. Выслав цепь застрельщиков, кавалерия приближалась к левому неприятельскому флангу, как бы стараясь примкнуть к правому крылу грузинцев и тифлисцев. У многих из наших сердце екнуло от радости. Вот эта кавалерия ударит во фланг и в тыл турок, а наши воспользуются моментом, чтоб довершить удар. Предположение это имело тем более основания, что еще с утра много толковалось об «обходном движении» кавалерии. С другой стороны, турецкие завалы, бывшие с этой стороны, не переставали дымить и светиться ружейным огнем. Издали казалось, что выстрелы с этих завалов направлены против надвигавшихся всадников. Мимолетная радость скоро, однако, сменилась разочарованием. Приблизившись, кавалерия бросилась в атаку на правый фланг грузинцев. Это были новые враги — к турецкой пехоте присоединилась кавалерия; неприятель полагал, вероятно, этот момент удобным для того, чтоб сбить гренадер с их позиции и перейти в наступление. Как только истина обнаружилась, немедленно два-три ближайших взвода грузинцев переменили фронт и встретили неожиданных врагов меткими залпами. Турецкие драгуны и всадники не выдержали и дали тыл. Отойдя затем на известное расстояние, они спешились и стали поражать наших гренадер продольными выстрелами, выжидая, очевидно, случая, чтоб возобновить атаку в конном строе. Таким образом, не наша, а турецкая кавалерия совершила «обходное движение»; на нашем правом фланге не было даже сотни, чтоб встретить как следует эту атаку.

Всем известно, какое влияние на сражение производит обыкновенно неожиданное появление кавалерии на фланге сражающегося. Тем более это влияние должно быть сильно, когда неприятельская кавалерия ведет атаку не на фланг, а на одну из сторон или тыл центра. Не следует забывать, что грузинцы и тифлисцы имели право считать себя центром нашей боевой линии. В таких случаях, обыкновенно, слово «обошли» быстро обегает ряды, а с этим словом неразрывно соединяется представление о неудачных распоряжениях, об отсутствии помощи, о проигрыше сражения. Только стойкая, закаленная пехота в состоянии выдержать подобное испытание, и не допуская паники, прокрасться в свои ряды. Наша образцовая пехота, наши гренадеры стоически выдержали это испытание. Отбив первую атаку турецкой кавалерии, сильно поредевшие ряды гренадер остались на своих местах. Не турецкая сила могла выбить их оттуда: они все легли бы, но не отступили бы!

Критическое положение правого фланга нашего «центра» не изменилось, однако, после отбития первой атаки турецкой кавалерии. Необходимо пояснить, что с этой стороны у нас находились только две или три роты грузинцев, из которых часть была в цепи, и саперная рота, оставленная, по распоряжению полковника Рыдзевского, в резерве [7] .

Когда кавалерийская атака была отбита, грузинцы, обвернув фланг фронтом к кавалерии, стали теснее. В это время часть турецкой пехоты, пользуясь неровностями почвы, стала подбегать, желая, в свою очередь, обойти наш фланг, и начала с близкого расстояния поражать нас продольными выстрелами. У грузинцев уж нечем было отвечать на этот губительный огонь — все патроны были расстреляны. Узнав об этом, полковник Рыдзевский приказал наскоро собрать сумки убитых и раненых и передать их взводам, на которые наступали турки; в свою очередь, грузинцы «призаняли» патронов в саперной роте; эта рота также не дремала: в то время, когда грузинцы получили возможность хотя отчасти отвечать туркам и задерживать их наступление, саперы подошли и дали по неприятелю несколько молодецких залпов. Пехота турецкая, понесши большую потерю, вынуждена была отойти к кавалерии.

В этот важный момент боя на дороге, пролегающей от правого крыла нашей позиции к левому флангу турок, в обход конусообразной батареи и по направлению к той площади, где действовала турецкая кавалерия, появились два батальона лейб-Эриванского Его Величества полка. Снова радостное чувство овладевает нашими борцами: подошел резерв, эриванцы ударят в левый фланг неприятеля! Но вдруг эриванцы остановились и не двигаются с места. Полковник Рыдзевский посылает туда офицера; за ним следят: вот он благополучно, несмотря на пули, спустился вниз; вот он передает что-то батальонному командиру; но эриванцы остаются недвижимы. Что бы это значило? Между солдатами слышатся упреки: что ж они нейдут? Зачем остановка? Особенно негодуют грузинцы. Между ними и эриванцами существует странная старинная неприязнь; история этой неприязни ведет свое начало еще с войны 1853—1856 гг., чуть ли не с башкадыкларского дела, и, по преданию, несмотря на все усилия начальства, не вполне прекратилась до сих пор. «Ясно, — думают солдаты Грузинского полка, — узнали, что мы здесь и не хотят подать помощи. Эх, народ!»