Чтение онлайн

Может быть, в страшную осень 1941 года, когда мы по трое суток без пищи бродили по лесам, я проговорился, что являюсь большим любителем этого блюда, а может, Александров дознался об этом как-нибудь иначе, но только фаршированная рыба была приготовлена так, что лучшей я никогда не едал и в Мирной обстановке Мы поблагодарили командира за угощение и спросили, кто у него так прекрасно готовит, а главное — где ему удалось достать такие продукты.) — Смотри, чтобы не обидели кого твои заготовители, — предупредил я при этом командира точки.

— Нет, товарищ командир, в заготовке продуктов ваш приказ не нарушен, — отвечал Александров. — Готовила все это Вера Михайловна Шаманская. Она до войны несколько лет работала помощником шеф-повара в Минске в столовой Совнаркома. А тут она специально для вас постаралась.

И он, провожая меня, рассказал, как была проведена продовольственная операция.

На второй или третий день после допроса Вера Михайловиа попросила отпустить ее с ребятами на заготовку продуктов в район бывшего рыбосовхоза у озера Белое. Деревня там небогатая, расположена лишь в десяти километрах от Житковичей. Но гитлеровцы никогда в ней на ночь не оставались. Наши бойцы с Шаманской пришли туда вечером в пятницу, а в субботу, по приказанию оккупантов, рыбхоз должен был выловить и отправить в Житковичи гитлеровскому коменданту десять центнеров зеркального карпа. Вера Михайловна предложила рыбакам: немцам рыбу не возить, а выпустить ее из прудов в канавы. А чтобы им не пришлось за это жестоко расплачиваться, было решено всех их после рыбалки собрать в помещение школы и закрыть на замок. Так и порешили. Только одному из рыбаков «удалось бежать» перед светом в район, чтобы доложить коменданту о налете партизан. Бойцы нагрузили четыре центнера живых карпов на подводу и увезли. Полтора центнера доставили на точку Александрова, а два с половиной отправили на центральную базу. Центнеров пять-шесть крестьяне разобрали по домам и попрятали и еще больше рыбы выпустили в канавы. Рыбаки и их семьи были очень довольны такой экспроприацией. Женщины, прежде чем всем собраться и сесть «под арест», попросились сходить по домам. Они и собрали в подарок за рыбу килограммов пять масла и несколько литров сметаны. А мясо добыли сами ребята. В деревне откармливалось для гитлеровцев пятьдесят голов баранов. Десяток из них партизаны закололи и отдали рыбакам, а остальных угнали на свою базу. Вскоре после этого Шаманскую мы взяли поваром на центральную базу. А «невеста» отпросилась в боевую группу и принимала участие в организации крушений пяти или шести поездов противника.

В начале июля 1942 года фашистский обер-лейтенант, назначенный ортскомиссаром Житковического района, объезжая свои «владения», увидел на берегу красивейшего озера округи, озера Белое, двенадцатилетнего белорусского парнишку, Парнишка удил зеркальных карпов, которыми кишело озеро. Господин обер-лейтенант усмотрел в поступке мальчика ущемление своих хозяйских прав и застрелил его из парабеллума.

В октябре 1942 года не только мы, но и рыбаки рыбхоза, к которому принадлежал погибший в июле мальчик, свободно ловили зеркальных карпов в озере Белое и в прилегающих многочисленных прудах рыбхозов. Мало того: у самого озера мы построили посадочную площадку и принимали самолеты с грузом из Москвы, а господин ортскомиссар не смел и носа показать из своей резиденции. Он не мечтал больше о зеркальных карпах и, как говорили местные жители, опасаясь коварства партизан, перенес уборную к себе в спальню. И он имел к тому достаточно оснований. Партизанское движение в области росло. Там, куда еще не доставала рука местных народных мстителей, наведывались наши подрывники и расправлялись с представителями власти.

Советские люди непрерывно обогащали наш опыт борьбы с врагом своими весьма остроумными приемами и формами нанесения ударов по фашистским захватчикам.

Еще в июле, буквально через три-пять дней после нашего появления в Булевом болоте, мои хлопцы познакомились с местной крестьянкой Матреной Хамицевич, проживавшей на отдельном хуторке невдалеке от деревни Милевичи.

Эта простая, неграмотная женщина оказалась настолько ловкой, способной и вполне надежной разведчицей, что мы через нее впоследствии делали очень большие и серьезные дела.

Матрена была вдовой. У нее было два сына: старшему пятнадцать, младшему — одиннадцать лет. Самой ей было около сорока лет, но ее не держали никакие преграды. Случалось, что она, сопровождая группу наших бойцов, сбрасывала верхнее платье и, ни слова не говоря, бросалась в одном белье в холодную, почти ледяную воду реки Случи и вплавь добиралась до противоположного берега, чтобы перегнать оттуда лодку или вызвать нужного человека на переговоры. Этой женщине был неведом страх. Ей ничего не стоило побывать у фашистского начальника, командира части, коменданта полиции или гестапо. Казалось, ей все возможно и все доступно.

Получив от нас задание выяснить намерения командования ближайшего к нам гитлеровского гарнизона, расположенного в местечке Ленино, Хамицевич скоро организовала свою работу так, что знала положение во всех ближайших фашистских гарнизонах.

Вот эта гражданка Хамицевич, выполняя наше задание по разведке и выявлению интересующих нас людей, еще в конце августа побывала в местечке Микашевичи и каким-то образом прощупала настроение работавшего у гитлеровцев киномеханика некоего Ивана Конопадского.

— Молодой, способный и такой решительный паренек, — докладывала мне однажды при встрече Матрена о Конопадском. — Говорит: «Вот будь у меня хорошая, вполне исправная граната, так я швырнул бы в зрительный зал к оккупантам и убежал в партизаны».

— Так и говорил — вполне исправную гранату ему надо? — переспросил я у Хамицевич, желая продлить разговор о киномеханике.

— А как же иначе-то, товарищ командир? Неисправная граната — ведь это для него гибель. Вы сейчас вот вроде подшучиваете над ним, а что ежели он бросил бы гранату в зрительный зал к гитлеровцам и она не взорвалась бы? Пусть даже ему удалось бы убраться после этого живым. Прибежал бы он к вам в лес, доложил вам сущую правду, как было дело. Но вы-то разве гак на слово и поверили бы ему? Нет, знаю я вас, командир, хорошо по себе. Если граната не взорвется, не поверите вы Конопадскому, что не было у него никакого дурного умысла. Да, чего доброго, еще и расстрелять его можете как человека, подосланного гестапо. И все тут. Конечно, война, — всяко бывает, как вы иногда говорите. Вы вот теперь мне верите, я знаю. А сколько времени по моим следам Ильюк ходил, а его, может, и еще кто там у вас проверяет. Вот тут и попробуй где-нибудь повернуть покруче. Так вылетишь, что и ребра не соберешь.

Хамицевич говорила правду. И в этой откровенной характеристике нашей работы я видел, что делается нами так, как нужно, а что еще следует поправить. О Конопадском положительно отзывался и Пахом Митрич в своих «заявах». Но в этот момент у меня были другие неотложные задачи, и я не занялся вопросом, относящимся к демонстрации фашистских кинофильмов в Микашевичах.

Прошло еще с месяц. О настроениях киномеханика доложили мне другие, и здесь я услышал примерно тy же историю: разговор о «вполне исправной гранате», необходимой для того, чтобы бросить ее в зрительный зал к оккупантам.

Я вызвал к себе Лаврена Бриля и некоего Воробьева и поставил перед ними задачу: направиться в район Микашевичей, встретиться там на прилегающих к селению хуторах с Конопадским, побеседовать с ним и, если он будет вызывать доверие, предложить ему план взрыва кинотеатра с гитлеровцами во время демонстрации кинокартины. Разведчики возвратились и доложили, что встреча состоялась. Конопадский произвел впечатление серьезного парня. В его надежности у них не было никаких сомнений, заявил Бриль. — Боится, что не справится с техникой минирования, а за остальное особенно не беспокоится.

Мы заготовили необходимую арматуру и тщательно разработали схему минирования. Все это было отправлено киномеханику с подробными и точными инструкциями.

К этому времени мы уже установили, что мать и два меньших брата Конопадского проживали в деревне, в шести километрах от Микашевичей, Я поручил своим людям предложить Конопадскому план переброски его семьи к нам в лес перед осуществлением взрыва. Однако Конопадский от вывоза матери в лес отказался. «Если здание взлетит на воздух, — заявил он, — то как гитлеровцы узнают, что я не нахожусь там же, среди погибших? Может быть, еще какое пособие матери выдадут».

Мне эти доводы показались тогда вполне логичными, и я не стал настаивать на своем предложении. Но мы оба с киномехаником крепко ошиблись. На практике произошло кое-что не так, как предполагал Конопадский.

Взрыв был назначен на праздник 7 ноября, нужное количество тола было переправлено к верному человеку на хутор в трех километрах от местечка. Оттуда Конопадский переносил взрывчатку сам, обвязавшись толовыми шашками поверх белья и туго подпоясав кушаком полушубок. Здание заминировали. На случай невозможности включить ток рубильником Конопадский разработал свой дублирующий способ. Пустая консервная банка подвешивалась на бечевке в наклонном положении, частично наполнялась водой. В банке была просверлена дырочка, чтобы вода из нее могла вытекать по капле; в течение двадцати минут она должна была вытечь вся, тогда банка принимала горизонтальное положение и, касаясь двух металлических пластинок, замыкала провода детонатора.