Чтение онлайн

– Владислав Васильевич, приношу глубокие извинения, – жалобно затянул лазаря Астманов, но полковник махнул рукой, приглашая присесть поближе.

– Все, Леша. Написал рапорт. Пора в запас. Не смогу дальше здесь. Честь не позволит. Крепко подвели. Ну, ничего. Буду заниматься любимым делом. Рассказы для детей писать. – Туловский, автор книжечки о летчиках, был членом Союза писателей СССР.

– А тебе, Леша, скажу: уходи отсюда. Переводись. Хочешь в Киев? Я позвоню редактору, возьмет. Моя вина, что здесь гнилье развелось, доверял людям.

Ближе к полуночи Астманов с подушкой и одеялом демонстративно прошел мимо ночного сторожа – древней бабушки, татарки Альфи.

– Спокойной ночи. Если что – я в отделе писем заночую.

Бабушка ничуть не удивилась, сонно кивнула – сотрудники часто ночевали в редакции.

Астманов прошел по пустынному коридору второго этажа, открывая двери кабинетов. Затем, устроившись на ночь на столе, где сортировали почту, собрал в цепь узорчатые шары. Осторожно накинул четки на шею и легонько дважды постучал по центральному шару, ощутив легкую дрожь – это был сигнал готовности. Теперь настроиться на образ страха, вспомнить вкус отчаянья, цвет злобы. Человек уходил, но оставалось нечто (Астманов чурался термина «поле»), определяемое сложнейшей внутренней спиральной структурой шаров. Увеличенное изображение под мощным пучком гамма-лучей показало, что каждый шар состоит из одной феноменально тонкой и длинной проволоки, скрученной в многослойную спираль. Облицовка, зернь – это, пожалуй, был дизайн. Тот же «ядохимик» выразил сомнение, что начинка шара золотая, и предложил «биопсию». Давай, мол, введем датчик внутрь, возьмем на пробу. Астманов суеверно отказался. Он на сканирование под жестким излучением дал только один, крайний шар, и то с неохотой. Причина была проста: Астманов так и не разобрался, в чем сущность четок. Они ухо или камертон? А коль не разобрался, то лучше не спешить с выводами. Это современный человек считает себя венцом творенья, а тут понять бы: арии, они были людьми?

Стороннему наблюдателю показалось бы, что бродит по сумрачному прокуренному коридору сомнамбула. Кружится бестолково, останавливаясь у дерматиновых дверей, поглаживая безвкусное ожерелье. И случился ведь такой наблюдатель. Скрипнула половица под босой ногой Астманова, и чуткая, любознательная бабушка Альфи неслышно поднялась по каменным ступеням, стараясь обнаружить нарушителя тишины. Узрела! Втянула, как черепаха, морщинистую шею и невесомо переместилась назад, за стойку, горячо заклиная джиннов именами Аллаха.

Астманова тем временем заклинило. Одна точка – бесспорно – отдел боевой подготовки. Мощный сигнал, сдвоенный. Вторая – отдел пропаганды – слабовато, но заслуживает внимания. А вот по поводу третьей… Он присел на пороге узкой угловой комнаты – кабинета начальника отдела партийной жизни, он же секретарь парторганизации. Бред какой-то! Чистюля, педант, личность бескомпромиссная. Попробуй задержи партийные взносы – запилит насмерть! Он-то чего трясется? Жена Цезаря вне подозрений! Но шары упорно вибрировали под пальцами… Хорошо, оставим секретаря парторганизации в покое. Теперь следует разложить сдвоенный сигнал у «боевиков». Пик вибрации возник у стола чернокудрого капитана, по его рассказам, побывавшего под бомбово-штурмовым ударом иранских ВВС. Заблудилась группа спецназа и вышла на серьезных воинов аятоллы Хомейни. Те и вызвали авиацию для указания верного курса. В приключении пропало табельное оружие героя – пистолет Макарова. Астманов хмыкнул и прекратил терзать четки. Они сказали все, что могли. Надо было отдохнуть перед явно непростым днем.

Утро «тридцать седьмого года» прошло в редакции буднично. Вежливые старшие лейтенанты из прокуратуры опечатали кабинеты начальников отделов партийной жизни и боевой подготовки, порылись и изъяли весь бумажный мусор, оставшийся от корреспондента-пропагандиста, убывшего два дня назад на учебу в Москву, и так же мило попрощались, пообещав ряд новых встреч с журналистами в качестве свидетелей.

В секретариат заглянул бледно-зеленый заместитель редактора и приказал Астманову объявить об экстренном партийном собрании во второй половине дня. Уходя, поманил за собой, мол, зайди. Человек сугубо мирный, он с утра принял в корректорской изрядную дозу валерьянки и корвалола, да ведь и без того сердце у бывшего армейского волейболиста пошаливало.

– Леша, я главного не сказал на людях. Член Военного Совета на собрании будет. И некому собрание вести – сам знаешь. Сейчас собирай бюро – все обязанности на тебя. И рулить будешь ты. Арестантов надо из партии исключать.

– Членов бюро – пять. Почему я?

– Потому что ты в этих делах не замешан. А остальные – так или иначе, хотя бы молчанием своим.

Члены бюро к согласию пришли быстро, с облегчением свалив на Астманова обязанности обличителя, и договорились: арестованным – исключение из партии, причастным – строгий выговор, пока. Если не обнаружится иное. Но это дело компетентных органов. А кто действующие лица – Член сам объявит.

Астманов решил форсировать события, понимая, что встреча с Самко срывается. Особый отдел округа располагался неподалеку, и Астманов решил «включить дурака». В приемной он громко заявил дежурному офицеру, что ищет капитана Самко, и при этом внятно назвал свою должность и фамилию. Были, были подозрения, и укрепились, когда в приемную выскочил взъерошенный Самко, подхватил Астманова под локоть и вытащил из мраморно-дубового вестибюля.

– Мы же договорились когда… Здесь не стоило.

– Время «Ч» без меня определили. Вот, слушай. Точки две в боевом отделе. Одна – начальник партийного. Не удивил? Одна – отдел пропаганды, но слабая. Парень позавчера в Москву улетел. Все.

– Леша, – опустил глаза Самко. – Ты, конечно, в точку попал. Но у нас и свои методы неплохие. Это, считай, проверка была. Убедил ты шефа в своих экстрасенсорных способностях… Только вот он просит, чтобы с этим ожерельем ты по политуправлению прошелся. Ну, по отделам, где ваши боевики бывали. Похоже, хвост в штаб округа тянется.

– Откуда твой шеф про четки знает? Ты сказал? – Астманов с трудом подавил приступ бешенства.

– Камеры стояли в коридоре, Леша. Их сегодня утром сняли. И хорошо видно, как ты эти шары теребил, где стоял, где присел. В политуправе их не поставишь. Так что от меня только комментарий потребовался.

Не соврал Самко. В последнюю неделю крутились в соседней гостинице КЭЧ и в редакции линейщики, перебирая пучки телефонных проводов.

– Да, Яша… А скажи, у тебя, часом, нет фанеры хорошей… Нет? Жаль. Я бы смастерил аэроплан да улетел от вас куда глаза глядят.

– Давай по делу. Да или нет? И еще: шеф просит посмотреть это твое чудо, говорит, что слышал о подобных работах на базе Новосибирского филиала. Деды там какие-то из пружинок шары вертят. Но это по секрету…

– Заткни свой секрет в задницу и передай, что не было никаких шаров и ваши съемки для прокуратуры – тьфу! Незаконно. Все, Яша, пока.

– Ишь ты, о законах вспомнил, – съязвил ему вслед Самко, и странно, в голосе капитана Астманов услышал что-то похожее на облегчение.

Оставив у себя центральный шар, Астманов уложил четки в тайник, привел в готовность сюрприз. Место потеряло надежность. Но ничего, день-другой потерпит, а там надо искать запасные позиции по всем направлениям. Пришла пора думать о тылах… А центральный шарик пригодится на собрании.

Член Военного Совета – начальник Политического управления округа, так полностью именовалась должность генерала, был в гневе. Разнеся в пух и прах морально разложившуюся редакцию, он тем не менее толком не сказал, за что были арестованы офицеры и почему на четырех человек сразу нужно заводить «персональные дела» и гнать поганой метлой из партии. Хорошо хоть имена назвал. Коммунисты в погонах задумались и стали было задавать вопросы. Член свой гнев усилил, и все арестованные единодушно были исключены из членов КПСС. Когда же речь зашла о присутствующем «герое иранской границы», то военные журналисты заартачились. Кудлатый капитан, нервно почесывая голову двумя руками, поклялся, что не знает за собой вины, ничего сказать в оправдание не может, но готов согласиться с любым решением коммунистов. Все еще больше запуталось. Вот стоит живой, неарестованный капитан, его надо исключить из партии, то есть отрезать путь к профессиональной деятельности, ибо военный журналист без партии – птица без крыльев, нонсенс! Поступило заманчивое предложение отложить разбор дела до выяснения обстоятельств, и Астманов уже поставил его на голосование, как вдруг узрел Зевса во плоти. Это распрямился во весь свой двухметровый рост и во всю богатырскую стать генерал. Лицо военачальника приобрело цвет пламенеющего угля, сине-красные молнии играли над широким лбом. И надо было слышать, как были произнесены следующие слова, обращенные к несчастному кудлатому капитану: «Если бы… я мог… Именно тебя первым засадил на десять лет. Не тех…»

Тягостная тишина повисла в кабинете редактора. Коль сам Член не может, то что же это такое? Видно, не кончилось еще дело… Естественно, членская реплика ускорила процесс: с незначительным перевесом голосов «за» капитана изгнали из партии коммунистов.

Ничего не хотелось Астманову. Ни водки, ни плотских забав, ни размышлений. Сейчас открыть дверь, выйти и отправиться спать… Возможно, именно это сонное состояние спасло его от неразумных действий в последующие десять минут, когда он увидел тонкий мазок пыли рядом с тайничком.