Чтение онлайн

Уже на этой стадии кампании 1757 года Апраксин не показал себя хорошим военачальником. Располагая огромной властью, позволявшей ему поступать в походе (с точки зрения «устройства армии», а не планирования операций) по собственному усмотрению, он и здесь постоянно требовал указов и распоряжений правительства. Поход пришелся на Великий пост, и в войсках было много больных. «Правда, — писал Апраксин, — указом Петра Великого и повелевается солдат в том случае в пост мясо есть заставлять, но я собою силу этого указа при нынешних обстоятельствах в действо привести не дерзаю». Когда в конце июня синод прислал разрешение следовать разумному указанию Петра и выдавать солдатам в походе по фунту мяса и две чарки вина в день, пост кончился, а больных было уже более 11 тысяч человек, или пятая часть армии.

Сохранившиеся письма Апраксина подтверждают мнения его современников (в частности, князя М. М. Щербатова) о том, что главнокомандующий больше беспокоился о поддержании своего прежнего роскошного образа жизни, чем о состоянии армии. 17 апреля 1757 года он писал И. И. Шувалову, чтобы тот похлопотал об отсрочке в выплате долгов фельдмаршалом, и обосновывал эту просьбу таким образом: «По выступлении… моем за границу, где, быв всегда в дороге и имея более во всем дороговизны… столов своих никак убавить не могу, но, напротив того, оныя еще прибавиться должны. Сверх же того, сколько я ни старался уменьшить обоз мой, но никак меньше не мог сделать, как двести пятьдесят лошадей, кроме верховых, которых по самой крайней мере до тридцати у меня быть должно (первоначально обоз состоял из 500 лошадей. — Ю. Н.), и 120 человек людей, почти все в ливреях…» (!)

Тем временем армия продвигалась на запад. Как пишет Керсновский, «В поход шли отнюдь не с легким сердцем. Пруссаков у нас побаивались. Со времен Петра, и особенно Анны, немец являлся у нас существом заповедным — иного, высшего порядка, учителем и начальником. Пруссак же был прямо всем немцам немец. „Фредерик — сказывают — самого француза бивал, а цесарцев и паче — где уж нам многогрешным противу него устоять!“… После первой стычки на границе, где три наших драгунских полка были опрокинуты прусскими гусарами, всей армией овладела „превеликая робость, трусость и боязнь“ (чистосердечно признается Болотов), сказывавшаяся, впрочем, на верхах гораздо сильнее, чем на низах».

Русский авангард, составленный из легких, нерегулярных войск — казаков, калмыков и крымцев, ясно показывал, что война эта будет тягостной и опустошительной для Пруссии.

«Дикие, неустроенные орды этого войска всюду оставляли за собой ужас и отчаяние: пепелища, развалины и трупы жителей без разбора пола и возраста означали их след. Пруссаки смотрели на наше войско, как на вторжение новых варваров, называя наших казаков гуннами восемнадцатого столетия. Между тем в регулярном нашем войске господствовала дисциплина, которая могла служить примером для самых образованных народов». После пятидневной осады (6 июля) авангард Фермора при поддержке флота взял Мемель, устроив в нем сообщение морем с Ригой. Главные же силы армии вместе с Апраксиным границу Восточной Пруссии решились перейти лишь в середине июля, когда было получено сообщение о сдаче после непродолжительной бомбардировки с-суши и с моря Мемеля. В армии возмущались тем, что Фермор, располагая полным превосходством в силах (16 тысяч против 800 человек гарнизона слабоукрепленной крепости), позволил пруссакам на самых почетных условиях покинуть крепость.

После падения Мемеля Апраксин с главными силами шел вперед, на Вержболово и Гумбиннен почти беспрепятственно, но крайне медлительно. В это же время к Фридланду был выслан конный авангард генерала Сибильского (6000 драгунов и гусаров) для действий в тылу противника. Однако крупная кавалерийская группировка русских была разбита прусскими гусарами в первом же бою и отступила к главным силам, не сумев причинить противнику какого-либо вреда.

Стратегической целью кампании было овладение Восточной Пруссией (предполагалось при успешном исходе войны присоединить к России вассала Речи Посполитой — Курляндию, передав Польше в виде компенсации Восточную Пруссию, но затем Елизавета сама захотела заполучить эту провинцию Фридриха), для обороны которой, как я уже говорил, Фридрих II выделил корпус Левальда.

Русский план кампании, разработанный Конференцией, содержал вполне ясное требование при наступлении в Восточную Пруссию: «…находящемуся в оной войску (противника. — Ю. Н.) ретираду пресечь и тем к сдаче генеральной баталии принудить». Военный совет, собранный Апраксиным, полностью согласился с этим планом. «…Как скоро в неприятельскую землю вступится, то неусыпное старание приложено будет неприятеля атаковать», — сказано в постановлении совета.

Однако реализовать этот стратегический план не удалось. Апраксин начал наступление в июне в общем направлении на Кенигсберг, но двигался очень медленно. Полученный им в июле рескрипт Конференции содержал совершенно четко выраженный взгляд на первостепенное значение действий против живой силы: «Более всего наша честь крайне с тем сопряжена, чтоб Левальд от нас не ушел. Приобретение не только Пруссии (Восточной. — Ю. Н.), но хотя б чего и большего, почитаем мы за ничто, ежели б Левальд, оставляя сие королевство, соединился с королем прусским». Заметим, что такая формулировка звучала бы вполне современно пятьюдесятью годами позднее. Но Апраксин продолжал наступать весьма нерешительно. Его прусский визави — старый Ганс фон Левальд тоже не спешил «открывать кампанию». Хотя Левальд располагал значительными силами и временем, он вел себя столь же нерешительно, как и Апраксин.

21 июля вся русская армия наконец-то перешла границу, 26-го прошла Гумбиннен, а 29-го заняла Инстербург. Все пройденные Апраксиным пограничные провинции были объявлены завоеванными Россией и приведены к присяге (хороший показатель «освободительного» характера русского похода в Пруссию для «обуздания завоевателя Фридриха»). Эта решительная мера заставила встрепенуться Левальда и преградить русским путь к дальнейшим захватам.

Крайне неприятным сюрпризом для Апраксина стало активное противодействие, которое демонстрировало местное население, особенно в сельской местности. Несмотря на то что русский главком в своем воззвании призвал пруссаков не оказывать сопротивления, обещая сохранять в крае спокойствие, жители стали объединяться в партизанские отряды и нападать на войска противника. Тогда русские начали сжигать окрестные деревни, а самих партизан расстреливали или отрубали у них пальцы на руках.

В июле Апраксин перешел реку Прегель и продолжал марш до Аксинена в надежде обойти фланг неприятеля. Здесь и встретили его пруссаки — со второй половины месяца Левальд ждал врага на сильной позиции за рекой Алле, у Велау (на левом берегу Прегеля). Узнав, что противник преградил ему путь на выгодной позиции у Велау, Апраксин, не решаясь атаковать эту позицию фронтально, изменил направление движения к югу и начал ее дальний обход — довольно рискованный в сложившихся условиях маневр. Перейдя Прегель и соединившись с авангардами Фермора и Сибильского, Апраксин 23 августа пошел на юг к Алленбургу, в глубокий обход расположения Левальда, с целью миновать прусские позиции и выйти к Кенигсбергу с юго-востока. Движение предполагалось осуществить двумя колоннами: правой — в составе 1-й дивизии Фермора и части 3-й дивизии Броуна [41] , и левой (2-я дивизия Лопухина и часть 3-й дивизии). Впереди предполагалось направить авангард Сибильского (10 тысяч пехотинцев и кавалерия, усиленные артиллерийской бригадой). В ходе этого маневра Апраксин был сам атакован на марше пруссаками.

Узнав о маневре Апраксина, Левальд совершил быстрый марш навстречу русским. Разгадав маневр русского главкома, он тоже переправился через Прегель, но ниже по течению и занял удобную позицию на левом берегу реки у деревни Гросс-Егерсдорф, в лесистой местности. Оба войска расположились к битве. Плохо организованная русская разведка так и не узнала, что Левальд, еще к вечеру 17 августа расположившийся южнее Норкиттенского леса, решил атаковать фланги противника: главный удар от деревни Улербален через прогалину, ведущую к русскому лагерю, вспомогательный — по правому крылу русских войск вдоль дорог, к деревне Норкиттен (где ночевала армия Апраксина) с северо-запада и запада.

Сражение произошло 30 августа (19-го по старому стилю). 22 тысячи солдат Левальда противостояли 57 тысячам русских (некоторое общее уменьшение численности войск Апраксина произошло в основном из-за повальных болезней). Левальд решился на атаку, рассчитывая на внезапность и предполагаемое им качественное превосходство прусских войск. Примерно половина растянутой на марше (в результате крайне неудачных фланговых маневров) русской армии не принимала участия в бое. Апраксин, зная о близости неприятеля, беспечно отнесся к разведке и вовремя не получил сведений о приготовлениях Левальда. Командующий армией почему-то был уверен, что двукратно уступающие русским в численности пруссаки не решатся навязать бой, а будут, маневрируя, пытаться преградить противнику дорогу на Кенигсберг. Поэтому Апраксин допустил роковую ошибку — он начал выводить свои войска к позициям Левальда кратчайшим путем, через густой Норкиттенский лес, по единственной труднопроходимой дороге.

Рано утром русская армия двинулась к Алленбургу. Когда рассеялся туман, русские увидели построившихся в боевой порядок пруссаков.

Следует отметить, что, несмотря на внезапную атаку противника, русские успели занять прекрасную позицию. Тыл их был прикрыт густым лесом, фланги отлично защищены. Левальд хотел занять гористую местность и поставить на ней свою тяжелую артиллерию, чтобы прикрыть ею свой фланг, но русские и в этом его упредили. Однако Апраксин загнал свои войска в болото и не сумел толком развернуть их до начала боя. Это определило характер начальной части сражения: воспользовавшиеся медлительностью фельдмаршала пруссаки атаковали русский лагерь неожиданно, не дав противнику построиться.