Чтение онлайн

О том, что этот вопрос вызывал живые споры, свидетельствуют труды Феодорита, толкователя Библии V века, пользовавшегося значительным влиянием в тогдашней церкви на Востоке. Его книга «Вопросы на Восьмикнижие» дает детальные толкования Книги Судей, Книги Иисуса Навина и Книги Руфи, а также Пятикнижия Моисея. Феодорит писал о вопросах, которые действительно волновали его современников, так что «вопросы», вокруг которых строится его труд, – это не просто литературный прием; это описание тех больших трудностей, с которыми сталкивались читатели данных текстов. И современного читателя может поразить тот факт, что древние верующие долго думали о таких отрывках, которые сегодняшние христиане просто не замечают. Почему, спрашивали они, Моисей повелел народу полностью уничтожить Амалека? Почему Бог ожесточил сердца врагов Иисуса Навина, что привело к их поражению и резне? «Иные люди подозревают пророка [Иисуса Навина] в жестокости, ибо он убивал везде без разбора и распинал царей». Почему же он так поступал, спрашивает Феодорит{159}.

Многие христианские апологеты видели в сценах насилия символы и отражения духовного мира, тем не менее другие мыслители, жившие в разных столетиях, считали завоевание реальным историческим событием, и это ставило перед ними нравственные вопросы. Некоторые из них могли дать на них продуманные ответы, хотя многие их аргументы придутся не по вкусу современному читателю. Обычно у апологетов звучали вариации на две главные темы, которые нелегко примирить одну с другой:

1. Бог стоит несравнимо выше всего, и потому он сам определяет, что правильно и справедливо; потому его повеления справедливы по определению, даже если людям они кажутся неверными. Завоевание служит испытанием для веры человека в силу и благость Бога.

2. Народы, населявшие Ханаан, так глубоко погрязли во зле, что их уничтожение было актом справедливости.

Первая из этих теорий утверждает, что повеления Божьи не нуждаются в оправдании, тогда как вторая дает объяснение, опираясь на человеческие критерии справедливости{160}.

В целом богословы отчаялись найти такой ответ, который удовлетворил бы разум человека. Вместо этого они начали говорить об абсолютной и непостижимой мудрости и силе Божьей, о его власти делать то, что ему захочется, со своим творением. При этом они часто использовали один образ из Послания к Римлянам, где апостол Павел сравнивал Бога с горшечником, который волен поступать с глиной, как захочет, так что сосудам, которые он вылепил, не следует жаловаться на свою судьбу{161}.

Августин: послушание приказам

Эту тему, как и многие другие, развивал такой влиятельный толкователь Библии, как Августин Гиппонский, который подчеркивал, что Бог стоит превыше всего и обладает абсолютной справедливостью. Каким бы несправедливым ни казалось такое-то деяние людским глазам, если Бог повелел его совершить, в нем не может быть ничего дурного, так что остается только выполнить приказ.

Мысли Августина складывались в долгих спорах с сектой манихеев, к которой он сам некогда принадлежал. Хотя у манихеев существовала своя жизнеспособная богословская система, основанная на идее вечного конфликта между силами света и тьмы, их привлекательность для людей во многом объяснялась тем, что они критиковали Ветхий Завет с позиций рационализма. Если, как они верили, Ветхий Завет описывал действия злого низшего божества, тогда не стоило удивляться тому, что в нем можно найти так много вопиющих проявлений несправедливости и безнравственности. Поэтому первоочередной задачей христианских апологетов стала защита Ветхого Завета.

Самым знаменитым оппонентом Августина был предводитель манихеев по имени Фавст, также уроженец Северной Африки, который указывал на резкие противоречия между Пятикнижием и учением Иисуса. Полемизируя с ним, Августин говорил: «Фавст обвиняет Бога Ветхого Завета в смерти тысяч людей за ничтожные преступления, как Фавст их называет, или вообще без причины». Он «говорит, что Моисей повелел сделать и сделал сам много жестокостей»{162}. Современному человеку должно показаться, что Фавст выдвинул вполне обоснованное обвинение. Августин ответил на это трактатом «Против Фавста», где содержится развернутая апология Библии. Действительно, говорит Августин, многие из описанных там действий кажутся жестокими или порочными, но их можно защитить разными способами. Как мы увидим, Августин утверждал, что большинство проблематичных историй следует понимать в аллегорическом смысле; но даже если мы не прибегаем к этому подходу, продолжал он, мы не можем судить Бога. Если акты насилия были совершены из послушания Богу, это их полностью оправдывает.

Среди прочего, древних читателей Библии сильно смущало то, что евреи, покидая Египет, одолжили сокровища у своих египетских хозяев. Участие в таком мошенничестве делало Моисея похожим скорее на главу шайки преступников, чем на вождя освободительной борьбы. Зачем он это сделал? Августин отвечает: Моисей этим нисколько не согрешил, более того, «грехом было бы этого не сделать. Таково было повеление Бога, который, поскольку ему ведомы и поступки, и сердца людей, может решить, что надлежит кому претерпеть и от чьих именно рук». Бог абсолютен, и его стандарты превышают понимание людей – во многом фактически это подобно тому, как Коран изображает Аллаха. В понимании Августина также Бог «повелевает сделать лишь то, что в наивысшей степени справедливо»{163}.

Если мы принимаем этот принцип, все войны и покорение народов логично встают на свое место, и такое понимание дало Августину возможность выстроить теорию законной войны и оправданного насилия. Если мы судим о любой войне, говорит он, нам следует себя спросить, какой авторитет руководит ее участниками. «Если война производится из послушания Богу, который желает выразить упрек, или смирить, или сокрушить человеческую гордыню, можно считать ее справедливой войной». Однако Августин добавил сюда и еще одно соображение: просто «послушание приказу» вполне оправдывает участие человека в несправедливой войне. В некоторых случаях, говорит он, праведный человек может участвовать в несправедливой войне, оставаясь невиновным: «Быть может, царь отдал несправедливый приказ, но солдат невиновен, потому что послушание – это его долг». Если же это справедливо для людских дел, то «насколько же выше степень невинности того, кто ведет войну, подчиняясь Богу, о котором каждый его служитель знает, что Бог никогда не требует поступать несправедливо»?{164} Тем самым Августин, хотя он и не ставил перед собой такой цели, заложил надежные основания для христианской теории справедливой войны, и его аргументы вполне соответствуют доводам позднейших мусульманских мыслителей, разработавших теорию джихада.

Реформация: Божий суд на практике

Представления о Боге, который превыше всего прочего и поступает, как ему заблагорассудится, заняли центральное место в богословских системах мыслителей Реформации XVI века. Фактически многие протестанты черпали тогда вдохновение в тех самых историях, которые отталкивают современных читателей, в частности, в таких историях, где звучат повеления Бога, недоступные человеческому пониманию. Подобно Августину, Жан Кальвин опирался на самые суровые библейские повествования о завоевании, чтобы выдвинуть свои радикальные богословские аргументы. Последним крупным трудом Кальвина был комментарий на Книгу Иисуса Навина (1563–1564), которую один его почитатель назвал «завещанием умирающего церкви». Для позднейших поколений христиан это наследие оказалось обоюдоострым мечом. Кальвин использовал ветхозаветные повествования об убийствах как главный пример, иллюстрирующий его богословие, и гораздо позднее его интерпретации мучали мыслителей из протестантов и пуритан{165}.

Важное место в богословии Кальвина занимала идея избранничества: Бог выбрал для себя народ, и этому решению нельзя сопротивляться и его нельзя ставить под сомнение. Вследствие первородного греха падшее человечество обречено на проклятие, и это падение и развращенность окрасили собой все мысли и чувства человека. Вспомним притчу Христа о пшенице и плевелах: до времени они растут вместе, а затем наступает суд, и плевелы ничего не могут сделать, чтобы избегнуть своей печальной судьбы. Кто-то может быть человеком высочайшей нравственности, приносить пользу обществу или даже спасать невинные жизни, но все это не позволяет ему надеяться на спасение, если данный человек не предопределен ко спасению. И если даже человек сознательно обращается ко Христу и вступает в его церковь, это не позволяет изменить уже вынесенный вердикт. По человеческому разумению такое богословие чудовищно несправедливо, как будто его создал дьявол, но именно такая реакция, утверждал Кальвин, показывает, как глубоко испорчен человек и как порочны его установки по сравнению с абсолютной справедливостью Бога.

Люди не вправе сетовать на суровость Бога ни при каких обстоятельствах, даже когда Он истребляет целые народы. Кальвин не хотел сказать, что массовые убийства и геноцид допустимы в обычных условиях – вовсе нет: «если бы израильтяне просто удовлетворяли свою похоть и ярость, убивая матерей с их детьми», такое поведение было бы «варварством и зверской жестокостью» – тем, что мы сегодня называем военными преступлениями{166}. Но подобные слова неприменимы ни к какому – ни к одному – действию, если оно совершается по повелению Бога. В таких обстоятельствах христианину в лучшем случае остается смиренно благодарить Бога за его невероятное терпение по отношению к другим народам, которые грешат не меньше, но пока еще не исчезли с лица земли.

Проверкой на правильную установку здесь служило отношение к убийству детей, которое возмущало даже тех, кто привык к жестоким европейским войнам начала периода Современности. Кальвин утверждал, что и дети были рождены в грехе и заслужили проклятье так же, как и их родители, и только милостивый Бог по своему произвольному решению может спасти их. Кальвин начисто отвергал саму мысль о том, что человек может судить о деяниях Бога или находить их несправедливыми:

Кальвин говорил, что проклятие может упасть на целую расу, и тогда она может заслуживать полного уничтожения, и что в таком случае было бы большим грехом противостоять Богу, если бы он повелел эту расу уничтожить. «Хотя по нашему разумению дети и многие женщины здесь ни в чем не повинны, вспомним о том, что небесный суд не подчиняется нашим законам»{168}.

Однако даже Кальвин – человек, который обычно не боялся доводить какой-нибудь свой аргумент до ужасающего логического завершения, – добавил сюда еще один пункт, который делает представленную им картину божественной справедливости несколько менее суровой. Да, Бог повелел уничтожить народы Ханаана, но все они этого заслужили из-за своих вопиющих грехов. Кальвина больше интересует не то, почему Бог истребил этих людей, но то, почему он терпел этих ужасных грешников так долго: «Кто же здесь будет жаловаться на чрезмерную суровость, если Бог так долго откладывал осуществление своего суда? А если кто-то скажет, что по меньшей мере дети были еще невинны, легко ответить, что их гибель справедлива, поскольку эта раса была проклята и обречена на вечные муки»{169}.

Кальвин повлиял на многие поколения христиан, причем не только на узкие кружки так называемых пуритан, но и на протестантов многочисленных церквей Европы и Северной Америки. Позднейшие писатели с благодарностью восприняли его мысль о том, что ханаанеи, безусловно, заслужили страшного наказания за свои крайне тяжкие грехи. Так, например, около 1700 года пресвитерианский пастор из Уэльса Мэтью Генри создал библейские комментарии, в которых тесно следовал за Кальвином, и его труды перепечатываются и сегодня. Генри исходил из предпосылки, что, если Бог подвергает город кровавому мщению, это объясняется лишь крайне нечестивым поведением его жителей. Они просто на это напрашивались. Так, говоря об уничтожении города Гай, Генри пишет: «Бог, праведный Судья, вынес приговор ханаанеям за их нечестие; израильтянам оставалось только привести его в исполнение… Причиной тому, без сомнения, послужили тяжелые грехи царя Гая; вероятно, он был крайне испорченным и порочным, а также изрекал хулы на Бога Израилева»{170}. Крайняя испорченность царя, однако, была чистой выдумкой Генри, поскольку Библия об этом ничего не говорит.

Попытки буквалистов защитить авторитет Библии

Сегодня подобные интерпретации утратили свое значение для большинства верующих, включая многих консерваторов. Кроме того, современная история заставляет с глубоким подозрением относиться к мысли о том, что вся раса целиком может быть крайне испорченной или грешной, и уж тем более не позволяет согласиться с идеей истребления целого народа, который утратил право на существование. Когда мы читаем библейские повествования о беспримерном злодействе врагов Израиля, мы сразу видим, что имеем дело с обычной пропагандой, направленной на ненавистные меньшинства: подобную риторику используют многие режимы.

Однако многие христианские мыслители, особенно евангелического направления, все еще используют эти хорошо знакомые аргументы. Обычно за желанием оправдать завоевание стоит стремление защитить авторитет Библии. После расцвета библейской критики в XIX веке либералы прониклись убеждением, что утверждения Библии следует оценивать в свете данных истории и других наук. Буквалисты отказываются от такого подхода из страха, что сомнения в исторической достоверности какой-то части Писания подрывают его авторитет в целом и позволяют каждому читателю судить о Библии по стандартам своего времени. В таком случае, утверждают буквалисты, вероучение приобретет крайне относительный и субъективный характер. Поэтому фундаменталисты стремятся отстоять истинность каждого отрывка Писания, включая самые отталкивающие тексты.

Повествования о покорении Ханаана заставляют буквалистов выбрать одно из двух зол. Они могут заявить, что описанные события представляют собой выдумку, и это избавит их от нравственных вопросов, связанных с массовыми убийствами; если бы они выбрали такую позицию, они нашли бы поддержку многих достойных библеистов, археологов и текстологов. К сожалению, при этом им пришлось бы отказаться от представления о непогрешимости Библии. Либо им следует занять другую позицию: признать, что все эти убийства описаны совершенно точно, а затем отвечать на мучительные богословские вопросы, которые неизбежно встают перед человеком, если он верит в то, что Бог повелел людям совершать геноцид. При этом буквалистам нужно каким-то образом примирить такой образ Бога с позднейшими словами о любви и прощении, исходящими от того же Бога. В любом случае ханаанеи и амалекитяне создают для христиан, понимающих Библию буквально, столь же страшную угрозу, как та угроза, которой они были для древних израильтян.

Проклятые расы

Уже с середины XIX века, если не раньше, консервативные христиане пытались дать ответ скептикам и секуляристам на вопросы, поднятые завоеванием Ханаана, но эти ответы выглядели не слишком убедительно. Некоторые апологеты, в частности, защищая Библию, применяли такие объяснения, которые очень легко было бы применить в случае нынешних расовых конфликтов и чисток. Они говорили о злых расах и о том, что некоторые расы так глубоко погрязли во зле и так испортились, что по нравственным соображениям необходимо было их истребить. Читая подобные рассуждения, которые стали популярны с 1860-х годов, мы неизбежно думаем о том, что в это время делали европейцы и американцы в мире – как они поступали с народами Африки, индейцами, аборигенами Австралии и другими, – и о том, как эти хладнокровно написанные религиозные тексты влияли на реальный ход событий в мире{171}.

Эти представления христиан были связаны с новыми и противоречивыми идеями ученых. С 1860-х годов под влиянием дарвинизма среди американцев, говорящих по-английски, особое влияние приобрели теории наследственности – то есть в наследственности начали видеть основной фактор, определяющий жизнь семей и сообществ. В 1877 году Р. Л. Дагдейл выпустил книгу «Семья Джуксов», которая сделала эти идеи популярными: там он описал вымышленную семью воров и нищих, которая, к сожалению, передавала гены вырождения своим потомкам. В 1883 году английский ученый Френсис Гальтон ввел в обиход термин «евгеника», имя новой науки, которая призвана была обеспечивать сохранение здоровых биологических ресурсов, одновременно снижая способность к воспроизводству недееспособных людей. В начале ХХ века идеи евгеники начали оказывать особенно сильное влияние на политику{172}.