Чтение онлайн

Но Юстиниан забыл об одном из важнейших уроков церковной политики той эпохи: не стоит будить спящие соборы. Когда он попытался заручиться поддержкой тогдашнего папы Вигилия, он понял, что папе вовсе не симпатичен процесс над давно умершими людьми, которые не в силах себя защищать. Вигилий также помнил, что двое из этой троицы были оправданы и восстановлены Халкидонским собором, и у него не было желания пересматривать прежнее решение. Папы считали защиту Халкидона важнейшим приоритетом, они отражали все попытки умалить значение даже второстепенных решений этого собора, и церковь Запада занимала такую же позицию. Так, подняв без необходимости старые религиозные споры, император вступил в войну с папой. Среди прочего, по ходу этой войны в 547 году папа был насильственно задержан в Константинополе, а позже отправился в ссылку [411] .

В 553 году император устроил в Константинополе собрание епископов, которое позже стали называть Пятым Вселенским собором, считая предыдущим Халкидон. В столицу прибыло около 160 епископов, преимущественно с Востока, поскольку затяжные войны Юстиниана опустошили остатки былой Римской империи в Италии и Африке. В итоге собор дал Юстиниану то, чего император добивался, и снова утвердил формулировку ипостасного союза, которая в большей мере опиралась на терминологию Кирилла. Но эта победа не дала Юстиниану почти никаких преимуществ на Востоке и даже обернулась новым расколом, поскольку эти решения не приняли некоторые провинции Италии [412] .

Удивительно, что это не угасило желание Юстиниана вмешиваться в религиозные споры. Его поведение стало настолько странным, что оно оправдывало мнение его современника, историка Прокопия, который считал, что император страдал приступообразной манией величия и поступал разумно лишь тогда, когда прислушивался к советам своей жены. Однако в 548 году Феодора умерла, а Юстиниан постарел и стал еще безумнее. В последние годы он держался собственной ереси, которая представляла собой столь радикальное монофизитство, что она возмущала даже большинство сторонников одной природы и напоминала идеи Евтихия. Это была ересь Aphthartodocetae, идея о том, что тело Христа всегда было нетленным. Император уже пытался навязать эту дикую доктрину всей церкви, но, к счастью, в этот самый момент скончался, иначе он только бы усилил сумятицу, царившую в религиозной жизни.

Хотя правление Юстиниана было триумфом Халкидона, окружение Феодоры стало убежищем для монофизитов и их организационным центром. Она поддерживала монастыри для сотен монахов и монахинь, изгнанных из их обителей в Сирии и Малой Азии, которые ранее десятилетиями никто не трогал. Считают, что она приложила руку к назначению Анфима патриархом Константинополя в 535 году, несмотря на то что он был связан с радикалом Севиром. Когда на следующий год Анфим был низложен, он на протяжении двадцати лет скрывался в ее дворце. Она защищала Севира и давала у себя кров Феодосию, изгнанному патриарху Александрии, который превратил Константинополь в штаб-квартиру правительства в изгнании, что продолжалось до 560-х годов [413] .

С 540-х годов религиозные разделения стали более жесткими и формализованными, что отчасти объясняется бедствиями, обрушившимися на цивилизованный мир. 541 год ознаменовался началом масштабной эпидемии чумы, сравнимой со знаменитой «черной смертью» XIV века. По отчетам современников, в одном только Константинополе погибло триста тысяч человек. На протяжении нескольких последующих десятилетий поветрие убило миллионы людей в Европе, Азии и Африке, что ослабило империю, которая и без того была обессилена десятилетиями войн. Это был катастрофический период в истории античного мира, один из критических моментов перехода к менее богатому и более локализованному миру Средневековья [414] . Поскольку общество привыкло видеть в таких событиях знамения, эти бедствия наложили отпечаток и на религиозную жизнь. И халкидонцы, и монофизиты видели здесь проявление Божьего гнева из-за уступок неправой вере. Поляризацию двух сторон усилила смерть Феодоры, с которой умерли и последние надежды монофизитов. Здесь даже самые оптимистичные из них ясно поняли, что империя отвергла то, что они считали истинным христианством.

Главным монофизитским деятелем той эпохи стал сириец Иаков Барадей, «Бродяга», который продолжил дело Севира по созданию альтернативной церкви в Сирии и на Востоке. В начале царствования Юстиниана Иаков вместе с соратниками приходил к Феодоре просить ее за монофизитских епископов и священников Востока, отправленных в ссылку или заключенных в темницу. С начала 540-х годов он действовал как епископ, а его миссионерским центром была Эдесса. Он без конца проповедовал, где только мог, и так появилась новая или возрожденная к жизни церковь, которую называют Яковитской. Как отмечают некоторые источники, он рукоположил буквально тысячи священнослужителей и создал новую церковную иерархию. В 544 году он поставил нового патриарха Антиохии и принял все меры, чтобы в этом городе всегда существовала параллельная независимая иерархия, отделенная от сторонников Халкидона, как это уже было в Александрии. В 558 году он назначил альтернативным епископом Эфеса некоего Иоанна, чьи исполненные ярости и фанатизма тексты остаются важным источником исторических сведений о той эпохе. После смерти Феодосия Александрийского в 566 году деятельный Иоанн возглавил местную партию монофизитов [415] .

К концу VI века Яковитская церковь широко распространилась на территориях Сирии и Востока, подобно великой церкви Египта. Не только епископы и патриархи, но и простые монахи и священнослужители начали создавать то, что потом стало богатой монофизитской культурой с ее особой литературой и особым менталитетом. Здесь создавались жития святых и мучеников, отражавшие благочестие верных, и появились альтернативные труды по истории христианства. Здесь героями веры считали таких людей, как Севир и Петр Ивер. Как основоположники христианской историографии сохраняли для следующих поколений воспоминания о страданиях мучеников от рук языческой власти, так и их монофизитские преемники рассказывали о гонениях святых со стороны империи, исповедующей ложную версию христианства. В новых церквах изменился также и язык. Хотя греческий оставался главным языком христианства, монофизиты Сирии все больше пользовались сирийским, а египетские – коптским [416] .

Эти церкви распространяли свое влияние за пределы воображаемых границ римского мира. Как Египет был духовным центром для христиан соседних африканских царств, так и Сирия обрела свои сферы влияния на Востоке. В Армении два собора в Довине (506 и 554) официально отвергли Халкидон, так что местная церковь влилась в широкую сеть монофизитов [417] . Богословские представления той эпохи не позволяли христианской Римской империи мириться с существованием независимых деноминаций, однако не все императоры прилагали жестокие меры для введения ортодоксии Халкидона. Положение монофизитов ухудшилось во время правления Юстина II, преемника Юстиниана. Это был глубоко тревожный человек, который все больше погружался в безумие: рассказывают, что он для облегчения своей тоски требовал, чтобы в его дворце непрерывно ревел во всю мощь орган. Но в ту пору, когда он еще не страдал так сильно, Юстин пытался найти окончательное решение проблемы монофизитов, используя для этого как ключевую фигуру константинопольского патриарха Иоанна Схоластика. Этот ученый муж мучительно искал такую формулировку, которая бы удовлетворила обе стороны, и довольно быстро, казалось бы, нашел гениальное решение, так что в 571 году ему в какой-то степени удалось добиться их примирения и восстановления отношений. Но мирный период длился ровно один год, после чего монофизиты в очередной раз предали Халкидон проклятию [418] .

По версии монофизитских источников Иоанн после этого сделался ужасным гонителем веры, так что его образ приобрел демонические черты.

Монофизитский историк Иоанн Эфесский оставил описание гонений, которым в те годы подверглись его единоверцы, когда епископов низлагали или заставляли покориться властям. Так, он описывает, как патриарх потребовал от Стефана, епископа Кипра, чтобы тот заявил о своей лояльности относительно Халкидона. Мы не знаем, насколько исторически достоверно описываемое событие – Иоанн не писал объективной истории, – но его рассказ позволяет понять, что каждая сторона думала о своих противниках. Стефану хотели насильно вложить в уста причастие, чтобы тем засвидетельствовать его лояльность. Патриарх послал к нему священников и стражников:

На этой стадии гонители перестали признавать рукоположение монофизитов, так что тем, чтобы оставаться в сане, необходимо было совершать повторное посвящение. Это было серьезной мерой, опасным каноническим новшеством, которое ставило под вопрос принцип апостольского преемства. Как бы глубоко они ни впали в богословские заблуждения – точнее, как бы далеко их взгляды ни отстояли от официальной линии, – монофизитские священники, несомненно, получили рукоположение от той же церкви и за их авторитетом стояла та же цепочка прославленных святых и епископов, что и за другими. Можно ли было отменить это положение вещей по указу имперской власти? И если да, то это означало бесповоротный разрыв между двумя сторонами. Протестующий епископ Стефан восклицал: «Увы, увы! Христианство разрушено! Постановления христианской церкви упразднены. Все правила и каноны церкви Божией унижены и попраны, их нарушают!» [421] Рукоположение Стефана было вполне каноничным, он служил епископом уже двадцать лет, а теперь он был «лишен священства среди верных» и должен был ожидать повторного посвящения в сан. В итоге патриарх отказался от подобных чрезвычайных мер, но они остались в памяти как горькая несправедливость.