Чтение онлайн

Для разных монастырских работ игумен Филипп изобрел невиданные дотоле машины: «До Филиппа игумена, квас парили, ино сливали вся братия, а при Филиппе парят квас старец да пять человек, а сливают те же. А братия уже не сливает. А тот квас сам сольется со всех чанов, ино трубою пойдет в монастырь, да и в погреб сам льется, да и по бочкам разойдется сам по всем. До Филиппа игумена на сушило рожь носили многие братия, а Филипп снарядил телегу: сама насыпается, да и привезетца, да и сама высыплет рожь на сушило. До Филиппа игумена подсевали рожь братия многия, а Филипп игумен доспел севальню — десятью решеты один старец сеет. Да при Филиппе доспели решето: само сеет и насыпает и отруби и муку разводит розно, да и крупу само же сеет и насыпает и развозит розно — крупу и высейки. Да до Филиппа братия многие носили рожь на гумно веяти, а Филипп нарядил ветр мехами в мельнице веять рожь», — повествует древний «Соловецкий летописец».

Редкостный конструкторский гений, которым одарил Господь святителя Филиппа помимо великих даров духовных и святости, через столетия сказался в его далеком потомке, да и не в нем одном: замечательным изобретателем был академик Александр Александрович Микулин — племянник Николая Егоровича, конструктор авиационных двигателей, Борис Сергеевич Стечкин — двоюродный брат Николая Егоровича, выдающийся ученый в области гидродинамики и теплотехники, создатель теории теплового расчета авиационных и воздушно-ракетных двигателей; знаменитый конструктор-оружейник академик Игорь Яковлевич Стечкин. С таким даром в этой линии рода рождались почти все мальчики, сыздетства начинавшие преобразовывать и совершенствовать окружающий мир.

Меня же поразило тогда по неизреченной милости Господа это явленное мне особенное и неповторимое начало, объединяющее род, неисчезаемость и неистощимость наследственности. Воистину род не только можно, но и дОлжно было бы воспринимать как некое самостоятельное целое, как некую уникальную личность. А временнЫе дали и пространства воспринимать в ряду преходящих эфемерных земных понятий, потому что не дано времени разрывать нешвенный хитон жизни, сотканный Творцом…

* * *

Казалось бы, некстати незванным гостем напросились эти воспоминания о святом Митрополите Филиппе в мой рассказ о молодости и испытаниях, выпавших на долю двух сестер: Верочки и Кати в предреволюционные и последующие годы. Однако увиделись мне в этих сокрытых от нас таинственных глубинах жизни и нечто очень утешительное для всех нас и свидетельствующее о близости Божией к человеку, об Отеческой заботе Творца о Своем мятежном и маловерном творении, которая даже наши ошибки и падения, даже и самое зло человеческое, которое совершается не без попущения Божия, претворяет в добро, иногда обнаруживающее себя в немалых пространствах судеб человеческих…

…Верочка всегда мнила себя неотразимой и, возможно, отчасти даже неземной пришелицей в этом грубом мире, и везде обставляла себя цветами. Ей так хотелось в это верить, хотя это не было правдой и не соответствовало ее природе. Однако все наперебой усердствовали ей в том услужить: ее комната, благоухавшая множеством цветов, всегда напоминала то ли будуар знаменитой актрисы, то ли цветочную лавку. Этот образ утонченной и загадочной пери довольно долго в е л ее жизнь и настолько даже сросся с нею, что, потом со временем и в совсем иных обстоятельствах его надо было бы отдирать от себя с кровью, потому что довести такую роль до конца очень непростой жизни Веры было делом в тех обстоятельствах неподъемным.

Кате ненавистна была любая рисовка: какая есть, такая и есть. Кокетничать не умела и не любила по причине сильнейшего отвращения к этому занятию. И если ее мужу Ивану Домбровскому или Джону, как она называла его во время их недолгого брака, сестрица Верочка очень даже любила строить глазки, или как это у Микулиных называлось, «делать большие глаза», а так же внезапно распускать свои великолепные волосы, рассыпаться «особенным» смехом, то Катя ничего подобного никогда бы себе не позволила в отношении Константина Подревского — Верочкина мужа, тогда — студента-юриста «сочинителя песенок», человека скорее богемного склада и, возможно, несколько легковесного, хотя и, несомненно, талантливого. Между прочим, Константин Подревский был автором знаменитого романса «Дорогой длинною», и других весьма известных опусов из репертуара звезд эстрады не только тех времен.

Верочка не забыла свою любовь к Жоржу, но теперь она сильно привязалась к

«Сянтику», как она звала Константина: теперь он стал самым дорогим для нее существом.

Познакомились они в 1909 году. На святках устраивались живые картины для благотворительного вечера в пользу бедных студентов в Народном доме. Сюжетом был выбран момент работы Леонардо над своей знаменитым портретом Джоконды. Мону Лизу изображала киевская красавица Гулька Миклашевская (никто не знал ее полного имени), которая наотрез отказалась загримировать свои брови — хотя, как известно, Мона Лиза у Леонардо безброва. Не хватало только молодого красавца-лютниста, который должен был развлекать своей игрой прекрасную даму. Верочка отправилась в университет искать подходящего красавца, и, разумеется, быстро нашла: для нее это труда не составляло. Этим красавцем оказался Константин Николаевич Подревский.

28 мая (ст. ст.) 1910 года они обвенчалась. Невеста была убрана по ее настоятельному желанию живым яблочным цветом вместо восковых померанцевых цветов, принятых в венчальном уборе. Молодые поселились с родителями в Киеве, лето после университетских экзаменов провели в Орехове, а в августе отправились сначала в Астрахань, где жили родители Кости (его отец имел свою гимназию), а затем в Железноводск. Осенью Константин выписал к себе в Киев студента брата Мишу. И все вместе зажили… у Микулиных.

Родители Веры с ее выбором смирились: радовались, что она, наконец, повеселела. А так, конечно, брак был не очень-то обнадеживавшим: студент-юрист, поляк, хотя и православный.

В конечном счете, это супружество не принесло счастья… Константин еще год должен был учиться в Киевском Университете. Состояния не имел. Несколько лет молодые продержались вместе с родителями в Киеве, а когда Александра Александровича Микулина перевели в Нижний Новгород, перед Подревскими встала проблема жизнеобеспечения. Сохранились письма, где Верочкин отец предпинимает одну за другой попытки устроить незадачливого супруга дочери хоть на какую-то службу, но удержаться на месте для Константина Николаевича оказывалось очень трудным. Он был совершенно неприспособлен к усердному труду. Да и отец пока высылал ему средства. А тут и война, призыв…

Константин настойчиво пытался, уже будучи женатым, «подъезжать» и к Кате, — это было в эпоху совместной жизни всех в Киеве. Катя на это реагировала мучительно и мечтала только о том, как бы скорее вырваться из дома. В каком-то отношении эти домогательства Константина и его брата Миши даже подтолкнули Катю к скороспелому решению о браке с Иваном Домбровским. Только бы вырваться…

Шла зима 1910–1911 года. Катю, наконец, родители отпустили в Москву к дяде Коле и бабушке, чтобы она могла там начать серьезно заниматься в Училище живописи, ваяния и зодчества, с условием, что письма писать будет через день, а лето проведет в Орехове. А Верочка, освоившись в новой роли молодой супруги, вернулась опять к своим литературным опытам…

Трудной и даже мучительной была большая часть жизни бабушки Кати, и видно, безропотно, добродетельно и во спасение души своей пронесла она и исполнила ниспосылаемые ей Господом эти многогорькие обстоятельства, коли Господь даровал ей столь светлое лицо в конце ее земного пути. Такой и только такой я знала ее во время моего младенчества, такой любила ее, и иною не мыслила даже! А то, что позже узнавалось по ее рассказам, по фотографиям, а затем и по моим поздним догадкам, находкам и размышлениям, — это отнюдь не могло поколебать моей любви и благоговения перед образом бабушки.