Чтение онлайн

Искушения — это вожжи для человеческого высокомерия, — учат богодухновенные старцы Афона, — и посылаются они промыслительно. И потому некая успокоенность относительно своего состояния, чувство своей якобы добродетельности много опаснее для человека, — непростые испытания ожидают подобных «добродетельных», но часто жестоких людей (хотя они сами этого могут и не признавать), потому что без великих страданий не может умягчиться их сердце, и потому главное — что Христово Евангелие принесло в мир новое в отличие от Ветхозаветных добродетелей понятие о святости человека — понятие осмирении.

И потому — не права ли была Верочка, рассказ о жизни и делах которой мы совсем, казалось бы, упустили из виду, высказавшая в своем очерке 1916 года «Живые боги людей Божьих» (не опубликован, рукопись хранится в РГБ) на первый взгляд, очень похожую мысль: «Я думаю, что добродетельная жизнь с начала и до конца скорее может убить дух, чем порочная». При этом она сама тут же подчеркнула нетрадиционность своего суждения: «Я придерживаюсь на этот счет совсем особых воззрений». Кстати, исследователи, которые обращались к этой рукописи Веры Александровны, почему-то цитировали эту непростую по смыслу фразу с пропуском нескольких слов, а именно: «с начала и до конца», и в результате получалось грубое искажение мысли Веры. А мысль, хоть и слишком лаконично выраженная и не развернутая, рассчитанная на понимающих, — вполне соответствовала учению Церкви о пользе искушений, о чем было немного сказано выше, правда не в тех случаях, когда человек сознательно намеревается своими падениями искушать Бога, сознательно и цинично "идет на грех", — здесь он уже погрешает на Духа Святаго, и именно с этой точки и начинался отход от Православия хлыстов, которых и вознамерилась изучать Вера еще в бытность свою в Киеве.

* * *

Вера, разумеется, понимала, что речь идет об уклонениях от учения Церкви, но успокаивала себя той мыслью, что интерес ее — чисто литературный, этнографический, сектоведческий. Но она была человеком увлекающимся, не холодным аналитиком, а очень эмоциональным, живым, тонко воспринимающим очеркистом-бытописателем; талант у нее был несомненный: блестящая память, острый глаз-алмаз, живой и сильный слог…

Родные на эти новые занятия Веры смотрели сквозь пальцы: она ведь всегда немного чудила. И к этому все давно привыкли. Считалось, что Верочка могла позволить себе быть оригинальной и независимой, хотя все-таки у Александра Александровича Микулина — отца Веры, — чувствовалась некая настороженность в отношении ее исследовательских интересов и связанного с ними образа жизни.

"Что касается твоего большого письма о высших материях, то это относится к отделу праздных разговоров и я не могу согласиться что может доставить удовольствие и быть необходимым поговорить о высоких стремлениях, но в жизни действовать наоборот, не находя даже в своих действиях ничего, что было бы против своих же мыслей и находя полное оправдание всем своим поступкам, идущим зачастую вразрез со словами", — писал отец Верочке 26 сентября 1916 года.

Зная душевный склад и настрой тех лет Александра Александровича Микулина, я не могу не слышать в тех письмах его Вере некоторой напряженности и боли. Однако тем не менее, отец старался ей во всем помочь: покупал и посылал нужные для ее занятий книги, читал и обсуждал с нею ее рукописи, поддерживал Веру в литературных занятиях…

«14 Апр.1917. Нижний.

Милая Верочка, <…> сегодня получил № 3 «Голоса минувшего» — вся книжка «Святой чёрт» Иллиодора, с предисловием Мельгунова, — почитай. Тебе это полезно… Попадался ли тебе на глаза № «Русских ведомостей» из которых я вырезал это объявление. Посылаю на случай — отдай туда своих «Белых Голубей» (из жизни хлыстов). Как Шурин мотор?

Целую тебя — А.Микулин».

Еще в Киеве, вскоре после гимназического выпуска Вера, случайно услышав о неких сектантских собраниях "божиих людей", как они себя называли, — а это были хлысты, — решила тайком бывать на этих собраниях, чтобы посмотреть, что же это такое… Там она впервые услышала нечто нелицеприятное о Григории Ефимовиче Распутине, как о неудавшемся хлысте, увидела этот особенный нестерпимо-переливчатый блеск хлыстовских глаз, почувствовала их магнетизм и решила заняться исследованием этой тайны всерьез. Именно воздействие на людей этого тайного магнетизма больше всего интересовало ее как исследователя. А Верочка была человеком, как мы уже говорили, очень целеустремленным — она умела добиваться того, чего захочет…

Вероятно, и веяния тех сумрачных лет, и мода, или, как возможно, сказал бы в этом случае опытный духовник, — тщеславное желание не отстать от бега времени, повлияли на ее выбор в качестве предмета своих литературных опытов тематики нетрадиционной и одновременно пользующейся усиленным вниманием самых ярких и модных лиц в среде творческой интеллигенции. Иначе как бы ей удалось и войти в литературу и выделиться? Этого-то Верочке несомненно и хотелось, она чувствовала в себе непочатые творческие силы и горячее желание заниматься литературой. А мистический строй души — это ей досталось даром: миновав Катеньку, все мистически-экзальтированные особенности душевного строя прабабушки Глафиры Кондратьевны Стечкиной, той, что грозы любила встречать на плутневском балконе, перешли к одной Верочке. Не потому ли бабушка, когда мне было года четыре, так настороженно разглядывала линии моей ладошки и, качая головой, вопрошала: не в мистическую ли плоскость уходит твой ум?..

Тем временем смрадное дыхание хлыстовства и шире — «неохристианства» уже давно носилось в воздухе в кругах Петербургских властителей дум…

* * *

…Был у Александра Блока преданный друг Евгений Павлович Иванов, человек, считавший себя учеником Мережковского и Розанова, и потому, вслед за ними ступивший на роковые стези «неохристианства». Однажды Евгений Павлович сообщил в письме Блоку, о некоем собрании, где собираются «Богу послужить, порадеть, каждый по пониманию своему, но «вкупе»; тут надежда получить то религиозное искомое в совокупном собрании, чего не могут получить в одиночном пребывании. Собраться решено в полуночи … и производить ритмические движения, для… возбуждения религиозного состояния. Ритмические движения, танцы, кружение, наконец, особого рода мистические символические телорасположения».

На том собрании присутствовали Вячеслав Иванов, Бердяев, Ремизов, Венгеров, Минский с женами, Розанов с падчерицей, Мария Добролюбова, Сологуб… Гости сидели на полу, погасив огни. «Потом стали кружиться», — сообщал Е. Иванов, подчеркивая ключевое слово. «Вышел в общем котильон». Потом Вячеслав Иванов («только благодаря ему все могло удержаться») поставил посреди комнаты «жертву», добровольно вызвавшегося на эту роль музыканта С.: «блондина-еврея, красивого, некрещеного». Он был «сораспят», что заключалось «в символическом пригвождении рук, ног». После имитации крестных мук «(Вячеслав) Иванов с женой разрезали ему жилу под ладонью у пульса, и кровь в чашу…». Кровь музыканта смешали с вином и выпили, обнося чашу по кругу; закончилось все «братским целованием».

Такие собрания, сообщал Е. Иванов, «будут повторяться»…

О подобных экспериментах и Михаил Пришвин свидетельствовал в набросках к неоконченной повести: «Это был вихрь и готовность на всякие опыты (Ремизов, Блок, Кузмин). Собрались для мистерии. На всякий случай надели рубашки мягкие. Сели — на квартире Минского; ничего не вышло. Поужинали, выпили вина и стали причащаться кровью одной еврейки. Розанов перекрестился и выпил. Уговаривал ее раздеться и посадить под стол, а сам предлагал раздеться и быть на столе. Причащаясь, крестился. Конечно, каждый про себя нес в собрание свой смешок (писательский) и этим для будущего гарантировал себя от насмешек: «сделаю, попробую, а потом забуду».

Пышным цветом распускалось на Руси в 1905–1907 и последующие предреволюционные годы это «неохристианство». Страшный соблазн — обновлять христианство, подстраивать его под сиюминутную жизнь, под испорченные вкусы испорченных людей, Вечность под время, Божие под изувеченное грехом человеческое… Эта была адская бездна, буквально засасывавшая в себя легкомысленные души.

Дивное чудо человек — творение Божие, принадлежащее сразу двум мирам — земле и Небу, вещественности (ибо из праха земного сотворен человек) и духу (благодаря вдуновению Божию во уста сотворенного из праха земного Адама), и не во взаимодействии ли этих двух «составов» в тех или иных соотношениях пребывающих в человеке, сокрыт ключ к ответу на вопрос, который апостол Павел задавал ученикам: «Себе искушайте, аще есть в вере, себе искушайте. Или не знаете себе, яко Иисус Христос в вас есть? Разве точию неискусни есте» (2 Кор. 13:5). Но что значит, «неискусни»?

Неискусни, толковал эти строки святитель Феофан Затворник Вышенский, — значит, не выдерживаете пробы: «кто или в вере храмлет, или в жизни по вере слаб и скуден». Но что значит «в жизни по вере слаб и скуден»? А на этот вопрос отвечал Сам Господь, предостерегая христиан о одной самых разрушительных опасностей — надежде прожить жизнь в промежуточном духовном состоянии, в той самой «теплости», о которой говорит Ангелу Лаодикийской церкви Аминь: «Знаю твои дела; ты не холоден, ни горяч: о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, то извергну тебя из уст Моих» (Отк. 3:15–16).