Чтение онлайн

Потом командир 5-й сотни Шкуро «висел» на отступающих австрийцах, в направлении на Кельцы взял в плен две роты противника. Позже бывало, что его казаки приводили по 200–250 пленных. В начале ноября 1914 года под Радомом сотня Шкуро вместе с подразделением донских казаков захватила много пленных, орудий, пулеметов, за что он был удостоен Георгиевского оружия. Но не повезло Шкуро в конце года: ранили в ногу пулей во время разведки.

Снова чуть не убили отчаянного Шкуро в июле 1915 года в сражении под Таржимехи, когда он командовал пулеметной командой. Конники 3-го Хоперского полка пошли в пешую атаку. Шкуро вылетел с пулеметчиками на конях впереди цепей на полтысячи шагов, они соскочили и ударили по немцам шквалом огня!

Шкуро бил из пулемета, не очень пригибаясь, и германская пуля нашла на поясе его черкески рукоятку кинжала, раздробила ее, пробила живот. Не кинжал бы, ранило смертельно, а так лишь задело брюшину. Отвезли казака в лазарет, где подлечили и отправили укрепить здоровье домой в Екатеринодар. За очередной подвиг А. Г. Шкуро удостоился казачьего чина есаула, что по-кавалерийски — ротмистр, по-пехотному — капитан.

Дальнейший фронтовой поворот его службы благодаря собственной талантливой инициативе Шкуро позже описывал так:

"Возвратившись в полк, я был назначен в полковую канцелярию для приведения в порядок материалов по истории боевой работы полка. Это был период затишья на фронте. В обстановке временного отдыха мне пришла в голову идея сформирования партизанского отряда для работы в тылах неприятеля. Дружественное отношение к нам населения, ненавидевшего немцев, лесистая или болотистая местность, наличие в лице казаков хорошего кадра для всякого рода смелых предприятий — все это в сумме, казалось, давало надежду на успех в партизанской работе…

Организация партизанских отрядов мне рисовалась так: каждый полк дивизии отправляет из своего состава 30–40 храбрейших и опытных казаков, из которых организуется дивизионная партизанская сотня. Она проникает в тылы противника, разрушает там железные дороги, режет телеграфные и телефонные провода, взрывает мосты, сжигает склады и вообще, по мере сил, уничтожает коммуникации и снабжение противника, возбуждает против него местное население, снабжает его оружием и учит технике партизанских действий, а также поддерживает связь его с нашим командованием.

Высшее начальство одобрило мой проект… Я был прикомандирован в штаб нашего корпуса и в течение декабря 1915 года и января 1916 года формировал партизанскую сотню исключительно из кубанцев. Она получила наименование Кубанского конного отряда особого назначения".

При первом боевом крещении в тылу у немцев партизаны Шкуро перебили 70 германцев, тридцать взяли в плен, забрали винтовки, два пулемета, а сами потеряли лишь двоих. В течение 1916 года Шкуро с партизанами пришлось действовать и в Минской губернии, и на Южном фронте. На Южных Карпатах при взятии Карлибабы его контузило в голову, была разбита щека и поврежден правый глаз. Не испортило и это ранение внешности бедового казака: кудрявый блондин Шкуро, с пшеничными усами, с подбородком-ступенькой, широкоплечий, приземистый, выглядел в темной черкеске с белыми газырями всегда молодцом.

Шкуро продолжил воевать по соседству с Уссурийской конной дивизией генерала Крымова, лучшим полком в которой считался 1-й Нерчинский, был он под командой барона Петра Врангеля. Однажды после тяжелого ночного боя будущий командир Шкуро на Гражданской войне Врангель потеснился в занятом им охотничьем домике, чтобы дать разместиться его уставшей "орде".

В начале 1917 года на Румынском фронте отряд Шкуро придали 3-му конному корпусу генерала от кавалерии графа Ф. А. Келлера. Этот легендарный рыцарь-монархист, единственный из высшего генералитета Российской армии попытавшийся поддержать Государя Императора Николая Второго в переломный момент его судьбы, отлично описан в мемуарах Шкуро. Процитируем этот кусок, чтобы нагляднее понять дальнейшее шкуровское отношение к власти Временного правительства и тем более — к большевицкой:

"Граф Келлер занимал большой, богато украшенный дом в городе Дорна-Ватра. С некоторым трепетом, понятным каждому военному человеку, ожидал я представления этому знаменитому генералу, считавшемуся лучшим кавалерийским начальником русской армии. Меня ввели к нему. Его внешность: высокая, стройная, хорошо подобранная фигура старого кавалериста, два Георгиевских креста на изящно сшитом кителе, доброе выражение на красивом, энергичном лице с выразительными, проницающими в самую душу глазами…

Все знали, что служба под его командой ни для кого не показалась бы синекурой… За время нашей службы при 3-м конном корпусе я хорошо изучил графа и полюбил его всей душой, равно как и мои подчиненные, положительно не чаявшие в нем души. Граф Келлер был чрезвычайно заботлив о подчиненных; особое внимание он обращал на то, чтобы люди были всегда хорошо накормлены, а также на постановку дела ухода за ранеными, которое, несмотря на трудные условия войны, было поставлено образцово.

Он знал психологию солдата и казака. Встречая раненых, выносимых из боя, каждого расспрашивал, успокаивал и умел обласкать. С маленькими людьми был ровен в обращении и в высшей степени вежлив и деликатен; со старшими начальниками несколько суховат. С начальством, если он считал себя задетым, шел положительно на ножи. Верхи его поэтому не любили. Неутомимый кавалерист, делавший по 100 верст в сутки, слезая с седла лишь для того, чтобы переменить измученного коня, он был примером для всех. В трудные моменты лично водил полки в атаку и был дважды ранен.

Когда он появлялся перед полками в своей волчьей папахе и в чекмене Оренбургского казачьего войска, щеголяя молодцеватой посадкой, казалось, чувствовалось, как трепетали сердца обожавших его людей, готовых по первому его слову, по одному мановению руки броситься куда угодно и совершить чудеса храбрости и самопожертвования…

Когда в Петрограде произошла революция, граф Келлер заявил телеграфно в Ставку, что не признает Временного правительства до тех пор, пока не получит от монарха, которому он присягал, уведомление, что тот действительно добровольно отрекся от престола. Близ Кишинева, в апреле 1917 года, были собраны представители от каждой сотни и эскадрона.

— Я получил депешу, — сказал граф Келлер, — об отречении Государя и о каком-то Временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, что Государь Император в такой момент мог добровольно бросить на гибель армию и Россию. Вот телеграмма, которую я послал Царю (цитирую по памяти): "3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от Престола. Прикажи, Царь, придем и защитим Тебя".

— Ура, ура! — закричали драгуны, казаки, гусары. — Поддержим все, не дадим в обиду Императора.

Подъем был колоссальный. Все хотели спешить на выручку плененного, как нам казалось, Государя. Вскоре пришел телеграфный ответ за подписью генерала Щербачева (фактический командующий Румынским фронтом, числящийся помощником при главкоме короле Румынии Фердинанде — В.Ч.-Г.) — графу Келлеру предписывалось сдать корпус под угрозой объявления бунтовщиком… В глубокой горести и со слезами провожали мы нашего графа. Офицеры, кавалеристы, казаки — все повесили головы…

Приказ № 1 и беспрерывное митингование, пример которому подавал сам глава Временного правительства — презренный Керенский, начали приносить свои плоды: армия и особенно ядро ее — армейская пехота — стали разлагаться неуклонно и стремительно… Отношения между пехотой и казаками, получившими прозвище «контрреволюционеров», приняли столь напряженный характер, что можно было ежеминутно опасаться вспышки вооруженной междоусобицы".