Чтение онлайн

Кость исчезла, от мяса и брюк почти ничего не осталось, летный сапог был сорван с ноги, но крепкое ахиллесово сухожилие, вместе с уцелевшими мышцами и другими сухожилиями, подобно живой веревке местами в дюйм толщиной, прочно удерживало на ужасном ветру оторванную ногу, колотившую Макса.

Раньше я этого не заметил; быть может, успокаивал я себя, ветер только сейчас подул с такой силой; не надо, чтобы Макс понял, решил я, что нога у него почти начисто оторвана и что это собственная ступня сейчас колотит его; я ухватился за ботинок и потянул, позабыв, что у меня есть нож, чтобы перерезать сухожилие; неловко, еле двигая негнущимися пальцами, страдая физически и духовно, я наконец старательно надел жгут на ногу и пропустил сквозь него сухожилие.

Занятый этим делом, я заметил, что Мерроу стал как-то слишком уж нечетко, даже грубо вести самолет.

Я отчаянно пытался получше приладить жгут, но нас подбрасывало так, будто мы попали в шторм.

Мерроу вызывал у меня ярость. Во всем этом, в страданиях Макса, в кошмарном деле, которым я сейчас занимался, – во всем был виноват Мерроу. Человек, который не мог жить без войны.

Клинт (возможность действовать повлияла на него, как тонизирующее средство, он становился все более и более проворным) передал мне специальную палочку, с ее помощью я закрутил жгут и остановил кровотечение. Палочку я оставил в петле.

Потом (видимо, потому, что позади Макса, под полом пилотской кабины, рядом с кислородными баллонами я увидел связку запасного телефонного провода, а нас так странно подбрасывало) у меня возникла мысль придать Максу более надежное положение; вместе с Клинтом мы оттащили Макса подальше от люка, надежно связали провод с его ремнями и тщательно прикрепили к одной из стоек верхней турели. Каждые несколько секунд нам приходилось прерывать работу, надевать перчатки и вдыхать два-три глотка кислорода. В конце концов нам удалось закончить наше безнадежное дело. Потом мы сделали Максу новый укол морфия, он, казалось, совсем успокоился, и я уже намеревался возвратиться на свое сиденье, когда он опять заговорил со мной – одними глазами, пронзительными и вопрошающими.

Я снова снял маску, склонился к нему и крикнул в тряпье, которым была закутана его голова:

– Да не волнуйся ты, мальчик Макси, мы доставим тебя обратно в Англию! Она уже видна.

Как я хотел, чтоб так оно и было!

В голубоватой полутьме похожего на пещеру фюзеляжа светились глаза Макса, все больше наполняясь любовью, любовью к друзьям, к Англии, к дому, к неопределенному прекрасному Всему. Я не мог смотреть ему в глаза – таким нестерпимо пронизывающим взглядом смотрели они из-под маски; потом все погасло, и зрачки закатились.

Опустошенный, окоченевший от холода, я полез наверх, на свое место, и кивнул Клинту, предлагая ему последовать за мной в кабину пилотов, где не так свирепствовал ветер и где он мог подсоединиться к постоянной кислородной системе. Клинт поднялся вслед за мной, но ушел в радиоотсек.

Мерроу управлял самолетом из рук вон плохо. Так дергать штурвал, так резко двигать педалями мог только новичок.

Я сел, пристегнув ремни, и взглянул на часы. Четыре тридцать девять. Эйпен, очевидно, уже остался позади. Предполагалось, что над Эйпеном нас встретят наши П-47.

Теперь не оставалось сомнений, что «Тело» отстало от соединения. Последние самолеты уже опередили нас примерно на три четверти мили и летели футов на шестьсот-семьсот выше в голубом, как море, небе; немецкие истребители атаковали эскадрильи «крепостей», но нас пока не трогали. Мы еще находились под охраной того, что Мерроу в начале нашей совместной службы в военной авиации назвал бы его везением. С нас было бы достаточно, если бы немцы послали против «Тела» «физлер» – маленький одномоторный рекогносцировочный самолетик, вроде нашего «пайпер-каб», вооружив его охотничьей двустволкой двенадцатого калибра или рогаткой.

П-47 я пока не видел и подумал об аварийном сигнале на случай, если они летят где-то поблизости, но вне поля моего зрения; кроме того, это позволило бы чем-то занять Малыша или Клинта, а поскольку в радиоотсеке имелся резервный селекторный переключатель, я включил внутренний телефон и сказал:

– Хеверстроу? Ты слышишь?

Он ответил громко и отчетливо. Очевидно, Лемб нашел и устранил неисправность. Клинт спросил, что мне нужно.

В верхней турели, объяснил я, есть контейнер с сигнальными ракетами; пусть он выпустит зеленую ракету. На приставной полочке рядом с контейнером должна лежать ракетница.

– Слушаюсь, – ответил он, и в его голосе послышались прежние насмешливые интонации; его, несомненно, радовало, что он может чем-то заняться.

– Подожди секунду. Ты помнишь, в какое время ожидалась встреча с истребителями прикрытия?

– В шестнадцать шестнадцать, одновременно с переменой курса на пятидесяти градусах тридцати восьми минутах северной долготы тире ноль шести градусах ноль трех минутах восточной долготы.

Его набитый цифрами ум уже функционировал по-прежнему, и я не сомневался, что, если бы спросил Клинта, он мог бы назвать мне номер телефона какой-нибудь Дженни в Минеаполисе или Пеггилу в Байлокси.

Во внутренню связь включился Прайен.

– Лейтенант, а что означает зеленая ракета?

– Она означает: «Еле волоку зад, пусть это учтут наши истребители».

Потом в связь включился Брегнани, храбрый и наглый Брегнани:

– Мы долетим, сэр?

В каждом из нас живет способность скрывать от людей свою подлинную натуру под какой-нибудь маской – я не составлял исключения и уже хотел было сказать: «Послушай, сынок, займись-ка ты лучше своим делом!» – но, чуть помедлив, подумал, что ведь ребята за моей спиной ничего, совершенно ничего не знают о случившемся, и потому сказал:

– У нас разворочен нос. Вышли из строя второй и третий двигатели. Мы теряем высоту со скоростью примерно в семьдесят пять футов в минуту, но наша приборная скорость пока держится на тридцати… Убит лейтенант Брандт.

Я решил, что они вправе знать все.

Потом, ясно и сильно, как в былое время, прозвучал голос Мерроу:

– Лемб! Ты не спишь? Доложи наше местоположение, парень.

– Слушаюсь, сэр.

Наступило длительное молчание, потом снова заговорил Мерроу:

– Давай, давай, давай же!

Лемб, должно быть, все еще пытался определиться с помощью радиокомпаса по двум пеленгам.

Мерроу разразился бранью. Его визгливый голос заставлял ежиться. В разгар этой сцены Фарр включился в связь и бросил какую-то неразборчивую фразу. Мерроу продолжал ругаться. Затем снова Фарр: «Ко всем чертям! Мне опостылела вся эта муть…» Он отключился, а Мерроу по-прежнему выкрикивал одно ругательство за другим. Лемб попытался доложить местонахождение самолета, но Мерроу оно уже не интересовало. Заигрывая со смертью и всячески ее понося, он вел самолет крайне небрежно. Быть может, не совсем сознавая, он играл не только своей, но и нашей жизнью.