Чтение онлайн

Я хотел Дэфни. Я хотел еще раз побыть с моей Дэф и, лежа на лугу у медленно текущей речки, положив голову ей на колени, поговорить о нас. Разве не мог бы я увидеть ее снова и сказать, что хотел совсем другого разговора? Я хотел пожить еще. Разве человек не может попытаться начать все сначала и надеяться, что у него получися хорошо?

Я так устал! Я до боли тосковал о своей кровати в Пайк-Райлинге. Броситься бы на нее и спать – суток четверо подряд.

На мгновение я поднес левую руку к горлу. Перчатки я снял, и мои пальцы прикоснулись к мягкой ткани… Кусок шелка – мой шарф, вырезанный из парашюта Кида Линча. На меня нахлынула волна злости и страха, и я понял, что хочу большего, чем то, на что мог надеяться. Я хотел, чтобы вернулись и Линч, и Бреддок, и Кози, и полковник Уэлен, и Сайлдж, и Стидмен, и Кудрявый Джоунз, и все те, кто покоился на кладбище в Кембридже, где из месяца в месяц добросовестно трудились маленький экскаватор, автопгрузчик и буольдозер. Я хотел, чтобы ничего этого не происходило, хотел снова оказаться в Донкентауне, где летом, в такую же вот пору, все было тихо и мирно, помахивал хвостом кудлатый пес, гудела большая муха да в отдалении погроыхивал подъемный мост, пропуская баржу с углем.

Я очень хотел, чтобы вернулся Мерроу, – тот, за кого он выдавал себя, – человек, с которым невозможно ужиться; я хотел, чтобы вернулись Прайен и Малыш. И Макс.

О, Боже, Боже!

– Клинт, ты мог бы прийти на минутку? – Мне надо было сказать ему нечто такое, о чем я не хотел распространяться по внутреннему телефону.

Через несколько секунд он стоял у меня за спиной. Пересиливая свист ветра в пробоинах приборной панели, я крикнул:

– Клинт, хочу попросить тебя об одном трудном деле. – Я не мог взглянуть ему в лицо. – Ты не мог бы пробраться вниз, отвязать там… как это назвать?.. и сбросить в люк?

– Ты хочешь сказать – Макса?

– Ага. Ну, знаешь, чтоб он не оказался здесь, как в ловушке.

Я не мог заставить себя сказать: «Чтоб прилично похоронить его в море».

Клинт сразу понял.

– Конечно, конечно, Боу! – ответил он и, преодолевая штормовой ветер в люке, полез вниз.

Полагалось бы завернуть тело в парашют и привязать к нему груз – ну там пулемет или пару радиопередатчиков, но у нас не было ни передатчиков, ни времени; времени не было совсем. Минуту спустя я посмотрел в люк; Клинт подтащил Макса к отверстию и, казалось, заколебался. Я громко (но никто, кроме меня, не слышал) сказал: «Мы вручаем его тело…» Это было все, что я мог придумать.

– Послушай, не мог бы ты позвать сюда Нега и вдвоем с ним вытащить его в радиоотсек? – Я кивнул на Мерроу. – Сам он не сможет выбраться из самолета.

Нег и Клинт взялись за работу – не легкую, по моему мнению, и физически и духовно. Спустя некоторое время я включил внутреннюю связь и объявил:

– Ну, хорошо, сбросьте пулеметы. Да, Лемб! Ты настроился на станцию наведения?

– Настроился, сэр. Со станции сообщают, что у нас получается неплохо.

Никогда еще Лемб не выглядел таким деятельным. Вспоминая сейчас события прошлого, должен сказать, что в течение последних минут этого долгого, похожего на сон полета в каждом из нас жила какая-то отчаянная решимость, рвение и неестественная бодрость.

Я включил свой передатчик и доложил станции наведения, что снизился до тысячи двухсот футов и через три-четыре минуты начну садиться.

Добрый голос из соседней комнаты ответил:

– Действуйте. Мы связались с людьми из Морской спасательной службы. Они моментально подоспеют к вам. Счастливой посадки, старина!

Пото я приказал Лембу наглухо закрепить аварийный сигнал и расправиться с «закуской». Все секретные позывные и частоты записывались на тонкой бумаге, которую, согласно инструкции, радист был обязан проглотить перед вынужденной посадкой.

Через минуту он связался со мною и сообщил:

– М-м-м… До чего ж сытно и вкусно!

Самолет застрясло, и я догадался, что один из наших пулеметов открыл огонь.

– Боже, это еще чей пулемет?

Стрелял Хендаун. Он, видимо, слишком любил свои пулеметы, чтобы вышвырнуть их в море. Мне припомнилось, как он обнимал их, как нежно прижимался щекой к стволу, когда мы в грузовике возвращались с аэродрома. Нег объяснил, что отбивал атаку фрица. Это был, мелькнуло у меня, Мерроу, только с немецкой фамилией.

Я велел Негу сесть в кресло второго пилота, поскольку не мог обойтись без его помощи, приказал всем надеть спасательные жилеты и собраться в радиоотсеке; пусть кто-нибудь, добавил я, наденет спасательный жилет на Мерроу. У нас все еще было в запасе футов пятьсот, но вода казалась совсем рядом. По морю катились сравнительно невысокие волны, и между гребнями не белели перистые полосы пены, как бывает при сильном ветре. Я медленно развернул самолет еще несколько севернее, стараясь поставить его прямо против ветра. Немец оставил нас в покое.

– Вы надели спасательные жилеты?

Никто не ответил, хотя члены экипажа были достаточно опытны и, конечно, оставили кого-нибудь на внутреннем телефоне; общее молчание показывало, что мое распоряжение выполнено.

Решив, что некоторая официальность не повредит делу, я приказал:

– Всем быть в полной готовности к посадке на воду!

Я застегнул привязной ремень; Нег последовал моему примеру. Я открыл окно со своей стороны; Нег уже сделал это раньше.

Тут мне вспомнился летчик по фамилии Чиини, спасенный после вынужденной посадки на воду. Сидя в офицерском клубе в одном из мягких кожаных кресел, он отпивал небольшими глотками виски, пото ставил на стол стакан и говорил: «Когда вы пьете жидкость, она кажется вам мягкой, но когда приходится садиться на нее… – Он ударял кулаком в раскрытую ладонь. – Садиться на воду – все равно что в машине, идущей миль шестьдесят в час, налететь на каменную стену».

Однако нам предстояло слишком серьезное испытание, и я тут же позабыл о Чиини.

Хендаун знал, что нужно делать, – он выпустил закрылки, выключил двигатели, зафлюгировал винты, выключил подачу горючего и зажигание. Все это время мы громко переговаривались друг с другом.

Внезапно наступило молчание, нарушаемое лишь свистом ветра. Волны – ряды каменных стен, о которых говорил Чиини, – с бешеной быстротой мчались внизу.

Я держал штурвал кончиками пальцев и буквально нащупывал путь; в горле у меня беззвучно билось: Дэф, Дэф, Дэф.

Я планировал, как при обычной посадке, с полностью выпущенными закрылками, в последний раз, выравнивая самолет, потянул штурвал; мы скользили, скользили, скользили над водой в положении для посадки на три точки, хотя, быть может, с немного более опущенным хвостом, чем обычно.

Самолет ударился о воду. Я зажмурился. Удар оказался потрясающим. Я поднял руки, чтобы защитить лицо. Открыл глаза. Мы целиком погрузились в воду. Вода вливалась в отверстие люка и в мое окно; из приборной панели било десятка два маленьких фонтанчиков. Что-то тянуло еня вперед. Навалившись на штурвал, я протянул правую руку к пряжке привязного ремня.

Но вот в переднем ветровом стекле показался дневной свет!

Мы приняли горизонтальное положение, и вода перестала вливаться в машину со всех сторон. Я смутно сообразил, что нос самолета погрузился было в воду, но машина тут же приняла нормальное положение.

Потом я оказался за окном в воде, дернул шнуры спасательного жилета и увидел, что Лемб, стоя на крыле, пытается вытащить из-за обшивки бомбового отсека надувной спасательный плотик. Он, вопреки ожиданию, не поддавался. Лемб ругался и продолжал тянуть. Вскоре на волнах закачалось и крыло, я вскарабкался на него и увидел в воде Брегнани и Клинта. Лемб, наконец, вытащил плотик. Он надулся только частично, но мы все равно вчетвером забрались на него.