Чтение онлайн

Мои глаза сузились и потемнели от ненависти. Губы сжались в плотную линию. Я думала, что сейчас зарычу, как дикий зверь, как мать, защищающая свое дитя.

А он – этот негодяй, подлец, ублюдок, убийца - смотрел на меня с экрана телевизора и смеялся. Нет, он хохотал!!! Хохотал громко, насмешливо, уничтожающе, словно унижая меня этим смехом. Превращая меня в ничто. Смеялись даже его пустые глаза. Глаза зверя. Глаза животного.

Сволочь. Животное. Собака!!!

Я сжала руки в кулаки.

Собаке – собачья смерть!!!

Решение пришло неожиданно, еще дома, когда Миша поил меня валерианой и успокаивал, когда он молчал, и когда я молчала, когда мы боялись что-либо говорить друг другу. Мысль мелькнула, словно огненная стрела, и засела в голове, разгораясь костром, пожаром, оставляя лишь пепелище.

И сейчас пришла вновь.

Уничтожить! Уничтожить!! Уничтожить!!!

Я наклонилась к надгробию и поцеловала холодное фото. Я взглянула Альке в глаза и с твердой решимостью прошептала дрожащими, едва двигающимися губами:

– Пусть это будет последним, что я сделаю в жизни. Но я сделаю это для тебя.

Когда Алька родилась, мне было десять лет.

Я жутко ревновала родителей к своей младшей сестренке. Мне казалось, что теперь они будут любить ее сильнее, а про меня забудут. Но постепенно все изменилось. Эти маленькие розовенькие щечки, пухленькие губки и беззубый ротик, так наивно чему-то улыбавшийся, умилили меня. Я просто не могла в нее не влюбиться. И я уже не представляла себе жизни без нее.

Родители решили назвать ее Алиной – в честь папиной бабушки. Когда я услышала это имя, посмотрела на сестренку, ее сморщенную мордашку, алые щечки, губки, причмокивающие от удовольствия, и заявила:

– Какая же это Алина?!! Это Алька!!!

Родители рассмеялись, но ничего не сказали. А я с тех самых пор называла ее только так – Алька. Моя любимая младшая сестренка.

Все свое свободное время я проводила с ней. Меняла ей пеленки, подмывала попку, купала в ванной, гуляла по парку. Все родные дивились этому и в шутку называли меня ее второй мамочкой. Мне было очень приятно, но я густо краснела и бормотала что-то недовольное.

Я кормила ее из ложечки, читала сказки на ночь, рассказывала смешные истории из своей школьной жизни. А она смотрела на меня своими чистыми голубыми глазками и, казалось, все понимала. Она улыбалась, и мне тоже становилось весело и легко.

Я водила ее в детский садик за ручку, забирала, и мы ходили гулять. Ели мороженое, пили шоколадный напиток, а потом вытирали друг другу губы и смеялись. Мы так много смеялись!!!

Когда Алька пошла в первый класс, я была уже выпускницей. Я завязывала ей огромные белые банты и шутила, что они своей тяжестью могут ее перевесить. Она, нарядная, крутилась перед зеркалом в своей белой блузочке с воротничком и черной юбочке со складочками, а я уговаривала ее повторить стихотворение, которое она должна была читать на линейке. Мама вручила ей два огромных букета цветов. Я приказала ей ни за что не дарить мне один из них, но она все равно подарила. Сказала, что это мне – выпускнице от нее – первоклассницы. Папа смеялся от души, мама качала головой, а я просто молчала. Зато Алька потянулась ко мне, обняла за шею и смачно поцеловала в щеку.

Она рассказала мне, кто был ее первой детско-юношеской любовью. Ее одноклассник Вовка Соколов. Мне он не особо нравился, но Алька всегда поступала, как сама считала правильным.

Когда Альке было тринадцать, наша семья испытала первый удар. В автокатастрофе погибли наши родители. Они ехали из Подмосковья, где гостили у родственников, и поздно возвращались домой, чтобы успеть до полуночи. На встречную полосу выскочила фура, и папина «Лада» превратилась в лепешку.

Не знаю, как мы пережили эту потерю. Только вместе, я и Алька, друг с другом. А еще с Мишей Коротаевым – другом нашей семьи. Сколько себя помню, он всегда был рядом. Единственный сын лучшего папиного друга, он мгновенно стал и моим лучшим другом. Он старше меня на пять лет, и когда был младше, вел себя очень зазнайски и самоуверенно, распустив павлиний хвост, хорохорился. Но потом поутих немного, стал сдержаннее, рассудительнее. Мы могли говорить с ним часами на любые темы. И это без малейшего намека на любовь. Я совершенно не в его вкусе. Миша-то у нас красавец мужчина, а я так – серая мышка.

После гибели родителей я поменяла работу и устроилась работать в банк. Благо еще год назад окончила финансово-экономический институт. Мы не шиковали с Алькой, но и не бедствовали. Да еще Миша приезжал и помогал нам. Алька хитро подмигивала мне, лукаво улыбалась и убегала в свою комнату под каким-нибудь предлогом, «оставляя нас наедине». А я ее за это ругала. Ну, не может у нас с Мишей быть ничего, кроме дружбы! Он – друг. Не больше, но и не меньше.

Как Алька повзрослела и вымахала до настоящей красотки, я даже не заметила. Она всегда оставалась для меня моей маленькой младшей сестренкой. Но однажды я словно взглянула на нее со стороны, совершенно другими глазами и увидела, что маленькая девочка превратилась в очаровательную, просто восхитительно прекрасную девушку, молодую женщину. Высокая, стройненькая, с роскошными рыжими волосами, с кристально-чистыми голубыми глазами, очаровательными щечками с чудесными ямочками и улыбкой кинозвезды. Фотомодель, не иначе.

Но я гордилась ею не поэтому, а потому, что она умудрилась закончить школу с тремя четверками среди пятерок в аттестате и поступить на психфак МГУ.

Мне казалось, что счастливее нас никого не может быть.

Как же я заблуждалась!

Беда подкралась незаметно. У беды было имя. Владимир Михайлович Тарасов. Крупный предприниматель, успешный бизнесмен, завидный холостяк. Он был мне не интересен, я ничего не знала о нем, а впервые увидела только после того, как случилась беда.

Альке было восемнадцать. Она собиралась к подруге на вечеринку. Не знаю, что там была за вечеринка. Алька толком не объясняла, натягивая свое самое лучшее платье. Сердце у меня болезненно сжималось и нестерпимо болело. Даже тогда, когда она крутилась передо мной на пороге, целовала в щеку и просила не беспокоиться. Я закрывала за ней дверь, а руки тряслись. И я не знала, почему.

Она обещала быть не позже часа ночи. Но ее не было и после двух. Не зная, что делать, вся на нервах, бегая по квартире в полной растерянности и ужасе оттого, что ее телефон не отвечает, я звонила Мише. Он призывал меня успокоиться, взять себя в руки и ждать. Молодежь сейчас такая – у них совершенно отсутствует понятие времени. Я кричала на него, но он все равно уговаривал меня не беспокоиться.

И в четвертом часу утра, когда я уже вырвала на себе почти все волосы и выпила всю валерианку, имевшуюся в доме, пришла Алька. Заплаканная, со спутанными волосами, дрожащая крупной дрожью, в порванном платье и с царапинами на ногах и руках.

Мое сердце остановилось. Я бросилась к ней. Как раз вовремя, потому что она, рыдая, тут же упала мне на грудь. Слезы душили ее, рыдания захлебывались в соленых каплях. Я прижимала ее к себе и укачивала, как ребенка.

– Надя-я… - прорыдала она – Надька-а…

– Родная моя, солнышко мое, - шептала я – Что случилось?

– Наденька, что же теперь делать?.. Что же мне делать?! Он меня… он меня… - она не договорила, но я все прекрасно поняла. И слезы хлынули из моих глаз. Я сильнее прижала ее к себе.

– Кто? – спросила я сквозь слезы

– Я не знаю… Какой-то Владимир Тарасов… - проговорила Алька, рыдая – Его Женька пригласила, это же ее вечеринка. Она так гордилась тем, что он пришел… Так гордилась… Мы… танцевали, веселились… А потом он… потащил меня в комнату. Сказал, что что-то покажет…

– И ты пошла?!! – закричала я

Кричать было нельзя. Алька посмотрела на меня затравленно, как загнанный зверек.

– Прости, прости меня!!! – я прижала ее к себе и прошептала в волосы: - Почему ты пошла с ним?