Возмужание
Шрифт:
– Да, если случится, буду военачальником над тобой и такими же упрямцами, оттого что скоро все воеводы, и знатные люди, и сам князь молодой – все будут христиане! Ты что, не видишь, всё к тому идёт…
– Умолкни! – оборвал его Славомир. – Не видать вам, христианам, в своих рядах нашего молодого князя, вовек не видать! – закончил он твёрдо.
– А это мы поглядим, – уже спокойно возразил Пётр.
– Поглядим, – кивнул Славомир и отошёл в сторону.
– Что тут у вас за раздор? – спросил молодой кормщик, что шёл на смену товарищу. – Византийские подарки, что ли, не поделите?
– Да нет, брат. О спасении души беседуем, – отозвался Славомир. – Раньше русич, заботясь о бессмертии души, за общее дело стоял до конца. На поле боя мечтал пасть, чтобы Перуница дала отведать ему живой воды вечной жизни, а слава его перетекла к Матери нашей Птице-Славе, что сияет оперением славных дел Пращуров, подобно Солнцу. А теперь, выходит, каждый свою душонку спасать будет, чужих богов и героев прославлять, а Русь-матушка пусть как-нибудь сама по себе, – горько заключил Славомир, отворачиваясь.
Больше они с Кандыбой не разговаривали, поэтому обратный путь для обоих, несмотря на возвращение домой, был особенно долгим и скучным.
Духовник с княгиней тоже вели свой разговор в крохотной лодейной светлице Ольги. Лишь когда очертания Царьграда стали расплываться в набежавшей туманной серости, отец Григорий почувствовал облегчение. Ноги священника расслабились до дрожи в коленях, и он с удовольствием опустился в плетённое из лозы и устланное мягкими мехами кресло напротив княгини. Блаженно прикрыл глаза и почувствовал, как сильно устал за эти месяцы и бесконечные дни.
– Я гляжу, отче, и ты рад, что покидаешь Царьград? – спросила княгиня.
– Так, светлейшая, я воистину рад покинуть Константинополь, – ответил Григорий, открывая глаза и устало глядя на Ольгу. А про себя подумал: «Живым…» Он ещё раз крепко зажмурил глаза, наморщил высокий лоб, прогоняя усталость, затем заговорил своим обычным негромким, но проникновенным голосом: – Христианская вера едина, как един Бог наш и едино Святое Писание, но люди различны и понимают Господа и Писание несколько по-разному. Так сложилось, что в христианском мире есть два великих града, из которых слово Божье распространяется по миру, – это Рим и Константинополь. Признайся, матушка Елена, тебе ведь не всё понравилось в граде Константина, не всё оказалось так, как ты предполагала, как рассказывали о христианском благочестии я и предшествующие духовники?
– Так, отче, – согласно кивнула Ольга, продолжая внимательно глядеть на отца Григория. Она почувствовала, что он сейчас говорит о чём-то важном, чего она до сих пор не понимала.
Священник тоже в ответ кивнул и, сложив, по обыкновению, ладони перед собой, продолжил:
– Это не оттого, что мы говорили тебе неправду. Просто мы несём слово Божье в мир не из Константинополя, а из Рима, из Вечного священного города, в котором находится и духовно руководит нами, служителями божьими, Папа, а не патриарх Константинопольский. Сам святой апостол Пётр вручил ключи власти на земле и на небе первому римскому Папе. С благословения святейшего Папы мы крестили Великую Моравию, Готию и Скандинавию, мы дали слово Божье воинственным и диким народам. Мы стоим за истинную исконную веру и выступаем против чревоугодия и излишеств, против распутства, евнухов и наложниц. Скажи, разве я похож на тех священников, что ты видела в византийских храмах?
Ольга вспомнила раздобревших, холёных служителей, вспомнила руку патриарха и отрицательно качнула головой. Григорий же продолжал:
– Ты премудрая есть, Елена, и сама разберёшься, с кем христианское будущее твоего народа – с Римом либо с Византией. Я не смею тебе советовать, ты правительница, тебе и принимать решение…
Отец Григорий старался как можно мягче растолковать Ольге различия между Константинополем и Римом, не говоря о том, что фактический раскол между ними длится уже почти столетие, с того времени, когда Папа предал анафеме константинопольского патриарха Фотия. А Фотий в послании главам восточных церквей назвал римских миссионеров «мерзкими и нечестивыми» людьми, которые извращают чистое учение Церкви, и сравнил их с диким кабаном, «яростно топчущим Господень вертоград». С тех пор христианская церковь приняла вид сиамских близнецов, рождённых единым существом, но стремящихся идти каждый в свою сторону.
Едва лодии Ольгиного посольства скрылись из глаз, чёрные тучи, с утра ходившие над городом, стали ронять частые капли холодного осеннего дождя. Император Константин покинул ставшую неуютной террасу и уединился в одной из многочисленных комнат. Призвав главного казначея, он велел принести кое-какие свитки. Просмотрев их, взял чистый папирус и, окуная заострённый тростник в красные чернила, начал сосредоточенно выводить цифры.
– Торжественный обед девятого семптембрия, – бормотал он вслух. – Ольге – золотое, осыпанное драгоценными каменьями блюдо и пятьсот серебряных милиариссий; шести её родственницам каждой – двадцать; осьмнадцати служительницам каждой – восемь; племяннику княгини тридцать милиариссий; каждому из осьми приближённых – двадцать; каждому из двенадцати послов – двенадцать; каждому из сорока трёх купцов – то же; духовнику Ольгину именем Григорию – восемь; двоим переводчикам – двадцать четыре; Святославовым людям – пять на человека; посольским – три; собственному переводчику княгини – пятнадцать милиариссий…
Хотя и богатой слыла византийская казна, однако расходы несла ещё большие, – на всё требовалась звонкая монета: на войско и военачальников, на монастыри, дворцы, храмы, на бесчисленную армию служителей всех рангов, на содержание царского двора, сената, тайных служб и прочее, прочее. Поэтому Константин ревностно следил за тратами и с недавних пор вёл счёт каждой монете.
– Прощальный обед восемнадцатого октября, Ольге – двести милиариссий, её людям…
Перевернув папирус, император что-то посчитал про себя, и тростниковое перо вновь забегало по листу.
Глава 5
Первенец
С вечера небо хмурилось, как и целую седмицу накануне, а ночью весёлые белые мухи полетели с небес на землю. К утру еловые леса вокруг Киева нарядились в шубы, а дубы и берёзы засеребрились кружевами инея.
Вновь пришла зима на землю русскую! Люди надели кожухи, рукавицы, овчинные шапки и валенки. И всяк, кто прошёл-проехал нынче мимо княжеского двора, оставлял следы, отливающие синевой на белом снегу в предутреннем сумраке.
«Будто недавно воротились из полуденных византийских краёв, а вот уже скоро и Колядские святки, то есть Рождество Христово…» – поправила себя Ольга.
Отойдя от круглого оконца с толстым зеленоватым стеклом, она повернулась к Красному углу и широко перекрестилась на висевшую там икону. В трепетном свете лампады очи тёмноликого святого, как живые, скорбно глядели на княгиню.
«Будто осуждает, – подумала Ольга. – Может, за то, что опять сын мой единственный не в церковь христианскую пойдёт, а на игрища бесовские. А может, дома останется? Ладомила вот-вот родить должна, хотя он такой, что и жену на сносях за собой потянуть горазд…»
За дверью послышался шорох и быстрые шаги. В приоткрывшуюся щель ловко скользнула горничная Устинья – высокая статная девушка с широко распахнутыми, будто всегда удивлёнными очами.
– Мать княгиня, – поклонилась она, – там посланцы царьградские дожидаются…
– Что это им с утра неймётся? – проворчала Ольга.
– Рекут, им в дорогу пора, Непра вот-вот станет, а путь ох как неблизкий!
Призвав ещё двух девушек, Ольга велела одевать себя к выходу. При этом с лица её не сходило выражение недовольства, и, как ни старались помощницы, княгине мнилось, что нынче они страсть как нерасторопны, и без конца делала им замечания.