Чтение онлайн

— Мне это почему-то напомнило иллюминацию в Риме, когда я недавно посещал Ватикан, — сказал архиерей, приглашая Парусинского полюбоваться вместе с ним захватывающим зрелищем. — Фонтаны, статуи в дожде казались ледяными скульптурами. На них отовсюду падали цветные лучи.

— Мы, миряне, удовлетворены отказом патриарха пригласить в Россию папу. Отказ был вежлив, но тверд. Нашей церкви повезло со Святейшим. Передайте ему мой поклон, владыко. — Парусинский сделал смиренное лицо, изобразив благочестие. Прочитал на лице епископа молчаливое обещание выполнить просьбу.

— Патриарх в последней беседе со мной высоко отозвался о ваших дарениях церкви. — Архиерей произнес это с таким выражением, чтобы было понятно: он только доводит до собеседника мнение Святейшего. Но одновременно и сам присоединяется к похвале. — Вологодская епархия молится о вас за ваши даяния в монастыри и приходы. Я слушал колокола, отлитые на ваши бескорыстные вклады. Они прославляют Господа и щедроты радетелей.

— Признаюсь вам, владыко, с тех пор как я крестился, я чувствую духовное преображение. Я грешник, интриган, сребролюбец, подвержен страстям и похотям, но у меня появилось странное чувство вины. Чувство, что я живу не так. — Это было похоже на исповедь. Архиерей оборотил крест в сторону Парусинского и сделал едва заметное знамение, словно отпускал грехи. — Мне кажется, — продолжал Парусинский, — православие гораздо ближе по своей духовной, мистической сущности к некоторым хасидским верованиям, чем, например, к католичеству или официальному иудаизму. Сближение этих двух начал означает духовную близость евреев и русских. Мое крещение — отчасти знак этого сближения. — Епископ склонил голову, что, однако, не означало согласия, но несомненно — внимание к этому неординарному мнению неординарного человека. — Еврейская община в России в целом прекрасно относится к православным согражданам. Но есть отдельные евреи, наделенные влиянием и богатством, владеющие прессой и телеканалами, которые ведут антиправославную пропаганду, оскорбляя чувства православных верующих. Вы знаете, кого я имею в виду. Убежден, при новом президенте этому кощунству будет положен конец.

— Сатанисты проникли на телевидение, и их пропаганда разврата, глумление над святынями становятся невыносимыми. — Архиерей сделал строгое лицо, неподвластное сатанинским атакам, и снова произвел едва заметное крестное знамение, оборотив серебряный крест в темный угол, откуда веял тайный ветерок сатанизма.

— Я думаю, мы скоро услышим заявление нового президента о том, что православие становится главной идеологией России, — твердо, как посвященный произнес Парусинский. — Вот только кончится эта предвыборная суматоха, которая вынуждает нас быть осторожными в высказываниях.

— Скажу вам как человеку, близкому к нашему будущему президенту. Мы разослали по епархиям и приходам негласное указание побуждать верующих голосовать за него. У Русской православной церкви не может быть двух мнений. Мы молимся о его победе на выборах.

— Благословите, владыко! — Парусинский склонил лысоватую голову, сложив щепотью худые, поросшие волосками пальцы.

Архиерей положил на них сдобную, с розовыми ногтями, руку. Перекрестил серебряным распятием темя Парусинского. А тот, чуть усмехаясь, поцеловал благоухающую белую руку архиерея. Поднимая голову, брызнул в него алмазным пучком лучей.

Главный гость вечера, будущий президент, задерживался, и, чтобы развлечь гостей, Парусинский приказал пустить вокруг дома по накатанным дорожкам несколько узорных саночек с мохнатыми пони, впряженными в разукрашенные оглобельки, под маленькими нарядными дугами с заливистыми колокольчиками. Гости увлеклись забавой. Кавалеры и дамы садились в саночки, сами управляли лошадками. Пони, потряхивая загривками, резво бежали по дорожкам, уносили седоков в темные ели с редкими, белыми, как луны, фонарями. Кавалеры и дамы, не всегда мужья и жены, обнимались в темноте, целовались, со смехом выскальзывая на свет, подкатывали к крыльцу, чуть смущенные и румяные. Их место занимали другие, шаловливые, разогретые выпитым вином.

Парусинский, посмеиваясь, подошел к своему другу, работавшему у него на телеканале, известному своей злой иронией, беспощадной умной глумливостью, приводившими в трепет врагов Парусинского. Высокий красавец, баловень женщин, он открыто демонстрировал фамильярность своих отношений с Парусинским, тонко маскируя ею неравенство их ролей, свою зависимость от миллиардера. А тот, господствуя над ним, щадил его гордыню и самолюбие, допускал эту забавную для всех фамильярность.

— Послушай, — обратился телеведущий к Парусинскому, слегка обнимая его за талию, — если бы ты их пустил по большому кругу, — он кивнул на летящие саночки, — они бы успели раздеться! Посмотри. — Он глазами указал на молодую даму, которая садилась в санки, подняла слишком высоко свою соболью шубку, открывая длинную красивую ногу. — Эту ногу я измерял на прошлой неделе с точностью до сантиметра, когда ее важный и смешной муж улетал в Сиэтл на конгресс политологов.

— Знаю инструмент, которым ты проводишь замеры. Вдоль, в высоту и в глубину. Он у тебя эталон. Я бы выставил его в палате мер и весов.

— А как же я полечу без него в Ниццу? — с деланым изумлением произнес телеведущий. — Ведь мы собирались с тобой провести уикенд на Средиземном море, на твоей замечательной яхте. Нам потребуется лот.

— О Ницце пока забудь. Тебе предстоит кровавая работа. Купи несколько резиновых перчаток. Снимешь скальп с мэра и распотрошишь эту мерзкую кривоногую жабу, которая корчит из себя великого международника и разведчика, а на самом деле есть не более чем горбачевский пакет с отбросами брежневской эпохи.

— А еще христианин!.. А еще крестился!.. Ты беспощаден к врагам, как древний иудей!..

— Ведь это, кажется, ты сказал: «На иудейских войнах пленных не берут!»… В борьбе, которую мы ведем, не может быть пленных. Ты воин, ты рыцарь. Твой соперник силен, но он слабей и трусливей тебя. Его вислые усы банковского клерка меркнут перед твоим белоснежным волчьим оскалом. Загрызи его! — Это была шутка, но сказанная таким холодным и жестоким голосом, что телеведущий внимательно посмотрел на своего властного друга. — И еще!.. Сделай упор на Чечню!.. Русский солдат в Чечне!.. Русский офицер в Чечне!.. Русский генерал!.. Победа русского оружия над коварными и жалкими горцами!.. И конечно, прямая связь с нашим избранником… Его лицо, его слова, его твердая воля покончить с мерзавцами!.. На этом он победит на выборах… На этом он останется в полной от нас зависимости!

— Ты уверен, что он не сорвется с поводка, когда выиграет выборы? Такие, как он, не любят сохранять прежние обременительные связи.

— Нет, — таинственно улыбнулся Парусинский, взглянув на алмаз, сверкавший своими бездонными переливами. — У меня есть средство держать его рядом с собой еще долгие, долгие годы.

Из леса с колокольным перезвоном выскочили саночки. Мохнатая лошадка кидала из ноздрей букеты пара. Сидящий в санях мужчина с опозданием убрал руку с собольего воротника сидящей с ним молодой женщины.

— А эти, по-моему, успели и на малом кругу, — рассмеялся телеведущий, щуря на седоков свои кошачьи глаза. — Посмотри, она на ходу расстегивается!

И они разошлись, похлопав друг друга по плечу.

На втором этаже виллы, в прохладных, бархатно-сумеречных апартаментах находилась домашняя картинная галерея, где красовались озаренные мягким светом работы современного московского авангарда. Здесь Парусинский нашел театрального режиссера, чей театр, самый модный и посещаемый в столице, был символом прогрессивной интеллигенции, в расположении которой столь нуждался Парусинский.

Режиссер был мал ростом, головаст, с крепким властным носом, маленьким, косо проведенным ртом и вечно хмурым взглядом, который теперь он обратил к картине, где белесый рыбий скелет плыл сквозь космос, словно последнее свидетельство существовавшей некогда жизни, и звездные миры, его окружавшие, были похожи на горстки костной муки. Они оказались рядом и некоторое время молчали. И если бы кто-нибудь наблюдал за ними со стороны, ему бы показалось, что большая белка встретилась с молчаливым печальным дятлом, обитателем сумрачного бора.