Чтение онлайн

– Сказала, что убьет меня, если я появлюсь.

– И ты испугался?

– А кто же не испугается ее величества?

– Ладно. Иди и делай, как велено.

Эфиопка Нур между тем вытирала Роксолану губкой, смоченной в уксусе с мускусом. Нур была совсем молоденькая, тоненькая, плоская, как дощечка, в животе.

Она спала у порога Роксоланиного покоя, носила ей есть, переодевала, ее маленькие сильные ручки делали все быстро, умело, сноровисто.

– Я все слышала, - тревожно шептала она на ухо Роксолане.
– Зачем вы так с султаном? Разве можно повышать голос на самого падишаха?

– А ты бы не подслушивала.

– Само подслушивалось. Я кружила возле двери, чтобы никто не подкрался, потому что эти евнухи так и шастают, в каждой складке занавесей по евнуху, а то и по два. Я не подпустила ни одного, а сама все слышала. Вы так на него, так!.. А что, если он разгневается? Если...
– Она замолчала и покраснела, то есть потемнела лицом еще больше.

– Ну, что ты хотела сказать? Говори.

– Я подумала... Об этом страшно даже подумать... Если падишах за это время, пока вы... Возьмет к себе какую-нибудь из одалисок, и та родит ему сына...

– И тоже станет султаншей?..

– Я не решаюсь произносить такие слова, но что, если...

– Ты думаешь, в гареме кто-то мог бы меня заменить?

– Ваше величество, гарем полон одалисок! И каждая мечтает о султане! Все мечтают о султане - что же им еще остается!

– А ты? И ты мечтаешь?

– Почему бы и мне не мечтать? Разве вы не любуетесь моей грудью? И разве не выдержат мои груди мужской головы, которая ляжет на них?

– Так ты хочешь моей смерти?

– Ваше величество! Что же я без вас?

– Молчи. Не ты, так другие. Все только и ждут моей смерти. Теперь, когда я прогнала султана... С сегодняшнего дня ты не будешь носить мне еду.

– Ваше величество!

– Думаешь, я хочу умереть голодной смертью? Нет, я буду жить! Жить буду всем им назло! Ты станешь готовить мне еду здесь. Для меня и для маленького Баязида. Они могут отравить Мехмеда, Селима и Михримах, но Баязида я не дам, он самый маленький, он еще возле меня, его не отдам никому... Он станет султаном и отомстит за свою мать!

– Ваше величество!..

– Ну, что ты хочешь сказать?

Нур не могла поднять на нее глаз.

– Ваше величество. Я знаю, какие страшные бывают яды. Надо или верить в свою судьбу, или...

– Или?

– Я буду готовить здесь, у вас на глазах, но они могут прислать отравленное мясо, рис, приправы.

– Ты будешь резать баранов и кур тоже здесь, у меня на глазах.

– Они дадут отравленные ножи.

– Я сама буду чистить и точить ножи. Я все умею.

– Они пришлют отравленную посуду.

– Ты будешь печь мясо на огне без посуды.

– Они смогут отравить и огонь, можно отравить дрова и уголь, все на свете можно отравить, ваше величество.

Маленькая эфиопка горько заплакала от бессилия и горя.

– Не плачь, - утешила ее Роксолана, - меня никто не отравит. Мое тело оттолкнет яд. Разве ты не видишь - оно натянуто, как струна. Отбросит любую угрозу. А если не тело, то дух мой отринет все. Пусть все знают об этом! Мой дух! Мой непреклонный, мой бессмертный дух!

Но тело ее оставалось больным. Какой-то недуг точил и точил его, оно желтело, теряло силу, воздух в покое становился все тяжелее и тяжелее, не помогали ни бальзамы, ни мускусы, ни курильницы с ароматическими дымами. Султан велел быстро соорудить в апельсиновой роще большой голубой кьёшк для султанши, но она, узнав об этом от Нур, кричала, что никуда не пойдет из этого покоя, где пережила наибольшее вознесение в своей жизни и наибольшие унижения и горе.

Тем временем к Сулейману прорвалась его сестра Хатиджа и подняла крик, зачем он оставил ее мужа с войском, бросил его одного на растерзание коварным янычарам, а сам бежал в Стамбул.

– Они сожрут Ибрагима!
– рыдала Хатиджа.
– Эти ненасытные ваши янычары проглотят все на свете, и моего мужа, моего мужа...

Сулейман хотел все перевести в шутку:

– Если и проглотят, то твой грек сумеет изловчиться и выскользнет через другое отверстие.

– Я знала, знала!
– закричала Хатиджа.
– Вы давно хотите его смерти! Вы и ваша Хуррем! Я все знаю!

Он прогнал сестру, но вынужден был выслушать валиде. Та была спокойна, как всегда, хотя спокойствие давалось ей нелегко, Сулейман видел это по ее более бледному, чем обычно, лицу и потемневшим, даже страшно было смотреть, красиво очерченным губам. Она пришла жаловаться. Не на кого-то - на него самого, ее сына. За то, что не подпускал ее к себе со времени янычарского бунта. Не советовался. Не сообщал о своих намерениях. Даже о великой победе под Мохачем не написал своей матери. Теперь он терпит такое глумление от Хасеки. Позор для дома Османов! Султан должен быть повелителем гарема. Не он падает к ногам женщины - женщины ползают у его священных стоп!

– Она нездорова, - напомнил Сулейман.

– Нездоровую заменят здоровые. Вы должны позаботиться о себе, сын мой. После такого тяжелого похода. После того, как смерть летала над вашей царственной головой. Придите к юным красавицам, посмотрите на их танцы, послушайте их песни. Не следует так пренебрегать собой и всем вокруг.

Она шептала и шипела, как старая змея. Он отмахивался от ее шипения, а сам наливался раздражением против Роксоланы. Всему есть предел. Ей тяжело, она больна, у нее умер сын, но ведь то и его сын! И ему тоже было тяжело, да и сейчас не легче! Был на краю гибели. Трясина могла засосать его так же, как короля венгров. Разве не имеет он теперь права наслаждаться жизнью?

– Я подумаю, - пообещал он валиде.

Послал узнать о здоровье и настроении Роксоланы, спросить, не хочет ли она его видеть. Она передала: не хочет, ничего не хочет, ничего и никого. Замкнулась в своей ненависти - пусть. Он отплатит тем же.

Пошел вечером в гаремный зал приемов, сидел на белом троне, по бокам - валиде и сестры Хатиджа и Хафиза, смотрел на танцы, слушал песни, потом бродил меж одалисок, вдыхал запах молодых здоровых тел, взял у кизляр-аги прозрачный платочек, опустил его на круглое плечо очаровательной, как всегда, Гульфем. "Пусть принесет мне платок", - велел Ибрагиму.

Больше не ходил к одалискам, но каждую ночь звал к себе в ложницу Гульфем, и та не утерпела, побежала похвалиться своим счастьем к Роксолане.

– О, Хуррем, ты не можешь себе представить, какой султан, какой он!

Уже не называла Роксолану "моя султанша", не обращалась на "вы", тыкала, как последней служанке, и все только Хуррем да Хуррем. А где та прежняя Хуррем, веселая, где та ее веселость, когда она лежит и, может, умирает, а эти здоровущие самки никак не дождутся ее смерти?