Чтение онлайн

— Это напоминает мне о предполагаемом ответе Людовика XV своим дочерям, — сказал я вчера Морису, — когда они просили его устроить хорошую дорогу к замку их любимой гувернантки, герцогини де ла Бов. Он уверил их, что не может сделать этого, так как его любовницы стоят ему слишком дорого и они заплатили за нее из собственных средств — откуда и название «Дорога Дам».

— Что напоминает вам об этом? — спроси Морис с ужасно озадаченным видом.

— То, что «дамочки» могут достать бензин.

— Но я не вижу связи.

— Это немного запутано, — как в те дни, так и теперь, любовницы поглощают деньги, которые должны были пойти на дорогу.

Морис был раздосадован сам на себя тем, что не мог понять, хотя в этом не было ничего удивительного — сопоставление было правда запутано, но я был зол на вдову и разводку за то, что они обе имеют автомобили, а я нет.

— Бедная Одетта — она ненавидит таксомоторы. Почему бы ей не иметь собственного автомобиля? Вы скупердяй, дорогой мой, ведь она катает и вас также.

— Поверьте, Морис, я благодарен. Я отплачу за их доброту, они указали лучший способ сделать это, но мне нравится держать их в ожидании. Это делает их острее.

Морис снова нервно рассмеялся.

— Как божественно быть таким богатым, Николай.

Всевозможные люди навещают меня, чтобы поболтать со мною и выпить чаю (у меня есть небольшой запас сахара, присланный приятелем из Испании). Между ними отставной гвардеец, занимающий здесь какой-то инспекционный пост. Он подобно Буртону, знает свет.

Он сказал мне, что испытывает женщин тем, принимают ли они от него подарки или нет. Они выказывают страстную любовь, на которую он отвечает, затем наступает момент — подобно мне он богат до отвращения. Он подносит подарок, некоторые принимают сразу — эти для него больше не существуют, другие колеблются и говорят, что это слишком много и им нужна только его привязанность. Он настаивает, они уступают — и тоже вычеркиваются им из списка, а теперь у него нет никого, кого бы он мог любить, так как он не мог найти ни одной, отказавшейся от его подарков. Если бы я попробовал, со мной, наверняка, случилось бы то же самое.

— Женщины, — сказал он мне вчера вечером, — единственное удовольствие в жизни — мужчины и охота приносят довольство и счастие, работа дает удовлетворение, но только женщины и их повадки являются единственным удовольствием.

— Даже когда вы знаете, что это все для какой-либо личной выгоды?

— Даже тогда, — если вы отдали себе отчет в этом, оно уже не играет роли — вы радуетесь, глядя на это с другой точки зрения. Тут нужно исключить тщеславие; вашему самомнению нанесен удар, дорогой друг, когда вы чувствуете, что жаждут вашего состояния, а не вас самих, но, проанализировав, вы найдете, что это ничего не отнимает от удовольствия, которое доставляет вам их красота — все осязаемое остается тут же, как и при их любви. Теперь я совершенно равнодушен к тому, что они ко мне чувствуют; поскольку хороши их манеры, они делают вид, что обожают меня. Конечно, если зависишь в любви от их действительной бескорыстной привязанности, тогда это другое дело и очень огорчительно, но так как женщин можно привлечь блестящей игрушкой, то вы и я — мы оба находимся в удачном положении.

Мы вместе рассмеялись нашим злым смехом. Это правда — я ненавижу звук собственного смеха. Я согласен с Честерфильдом, который сказал, что ни один джентльмэн не должен производить этот звук.

Как я сказал прежде — меня навещают всевозможные люди, но я, кажется, все время обнажаю их от наружной оболочки. Что в них есть хорошего? Какие их истинные качества? Обнажите меня — если бы я не был богат — кто бы и ради чего заботился бы обо мне? Стоит ли кто-либо чего-нибудь внутренне?

Почти ежедневно заглядывает та или другая из «дамочек», чтобы поиграть со мною в бридж или кто-либо из находящихся в отпуску, а также из беззаботных «нейтральных». Что за компания! Меня забавляет «потрошить» их. У замужней — Корали, нет абсолютно ничего, что могло бы очаровать, если отнять у нее окружение успеха и красивых вещей, маникюршу и косметичку, шляпы от Ребу и платья от Шанели. Она станет простоватым маленьким созданьицем с не слишком то стройными щиколотками, но самоуверенность, приносимая материальными благами, завораживает людей — и Корали привлекательна. Одетта, вдова — красива. У нее ум индюшки, но она тоже элегантно одета и окружена всем, что может подчеркнуть ее миловидность, а спокойная уверенность в успехе придает ей магнетизм. Она высказывает плоскости как откровения, она блещет и так очаровательна, что собеседник принимает сказанный ею вздор за остроумие. Она думает, что остроумна и ей начинают верить.

Одетту можно «распотрошить» лучше всех — она из тех, которые могут нравиться, даже благодаря одной только внешности. Алиса — разводка — симпатична, она нежна, женственна и вкрадчива, как сказал мне Морис, она самая безжалостная из них трех и ее труднее всего проанализировать. Но большинство знакомых каждого с трудом выдержат испытание, если обнажить их от всех земных благ и внешних привлекательных качеств. Не имеющими большой цены окажутся не только «дамочки».

О длинные, длинные дни и отвратительные ночи.

Спится теперь не очень то хорошо, благодаря выстрелам Берты с шести часов утра и налетам по ночам, но мне кажется, что я начинаю любить налеты, а прошлым вечером мы пережили замечательное испытание. Морис уговорил меня дать большой обед. Мадам де Клерте — личность, действительно, интересная, храбрая и приятная, Дэзи Ривен, «дамочки» и четверо или пятеро мужчин. После обеда мы сидели, куря и слушая игру де Воле; он действительно большой музыкант. Страхи всех успокоились и они вернулись в Париж. Убитых большое количество, «масса англичан, но чего же вы хотите? Нечего им было устраивать прорыв в пятой армии. А кроме того, в деревне слишком скучно и у всех нас есть тайный запас бензина. Если мы и будем принуждены бежать в последний момент, почему бы и не сходить в театр, чтобы провести время». Де Воле играл из «Мадам Баттерфлай», когда сирены возвестили о налете — и почти немедленно началась стрельба. На людских лицах теперь редко видно выражение страха — они привыкли к этому шуму.

Не спрашивая никого из нас, де Воле начал похоронный марш Шопена, это был поразительный момент — взрывы снарядов и ружейные выстрелы смешивались с величественными аккордами. Мы сидели, затаив дух, как бы зачарованные, лихорадочно прислушиваясь. Лицо де Воле преобразилось. Что видел он в полусвете? Он играл и играл, и казалось перед нами встала вся трагедия войны, вся суетность земных интересов, славы, величия и страдания. Стало тише — и он перешел на Шуберта и кончил играть, когда воздух пронизал сигнал «все спокойно». Все молчали и только Дэзи Ривен рассмеялась странным, полным почтения смешком. Она была единственной англичанкой среди присутствующих.

— Мы все настроены соответствующе, — сказала она.

А когда все они ушли, я широко распахнул окно и вдохнул темную, черную ночь. О, Боже! какой я бездельник.

Морис сделал новое предложение — он говорит, что я должен написать книгу. Зная, что я становлюсь невозможным, он думает, что я поддамся на удочку, если он достаточно польстит мне и, таким образом, не буду беспокоить его так сильно. Роман?

Исследование причин альтруизма? Что? Я чувствую, да я чувствую проблеск интереса. Если это могло бы отвлечь меня от самого себя. Я посоветуюсь с герцогиней — велю Буртону позвонить ей по телефону и узнать, могу ли я видеть ее сегодня. Иногда, между четырьмя и пятью, она берет получасовый отпуск, который посвящает своей семье.

Да. Буртон говорит, что она примет меня и пришлет за мной одну из своих карет Красного Креста, в которой я смогу держать ногу вытянутой.

Я склоняюсь скорее всего к научному трактату — исследованию альтруизма и философских тем. Боюсь, что напиши я роман, он будет пропитан моим отвратительным духом и мне будет неприятно, что другие прочтут его. Я могу освобождаться от этой своей стороны в дневнике, но о чем будет книга?… об альтруизме?

Конечно, если я возьмусь за это, мне понадобится стенотипистка. Без сомнения, здесь есть и английские. Я не хочу писать по-французски. Морис должен будет найти мне подходящую. Я не хочу ничего молодого и привлекательного. В моем идиотском состоянии она сможет использовать меня. Мысль о постоянном занятии даже подбодрила меня.