Чтение онлайн

На следующий день, где-то в начале десятого, в Прилепово из Починок приехал фельдфебель на бричке в сопровождении переводчика. Деревня давно пробудилась. Уже не скрипела деревянная бадья на длинном очепе колодца, уже не шлёпали почерневшими пятками по пыльным стёжкам, сгибаясь под коромыслами, неся воду бабоньки, уже отдавали последний дым затухающие печи, а луг отдыхал от свиста кос. Наступило время первого передыха, когда до полдника ещё далеко, а утро уже закончилось. Савелий Силантьевич в это время находился на другом конце деревни, в коровнике. Остановившись в центре у сожженного дома, фельдфебель решил размять ноги, пока переводчик побежал по хатам, выяснять, где найти представителя администрации. Прогуливаясь, немец обратил внимание на дочку Савелия, занятую просушкой банок на штакетнике. Шёл сезон заготовки грибов и во дворе, в огромном чане кипела вода. Женщины занимались консервацией, посему и одеты были достаточно легко. Рассмотрев выступающие части девичьего тела через прилипшую к груди от влаги сорочку, немец облизнулся и, поманив пальцем, произнёс:

– Ком, фрау, ком.

Дочка у Савелия была бойкая, не по годам развита и необыкновенно красивая, но ещё слишком молода, чтобы понять, что от неё захотел немец. Хотя в пятнадцать лет все девочки не отличаются осторожностью. Это тот самый безответственный возраст, когда даже в лучшие времена родителям не удаётся спокойно уснуть по ночам. А тут такое. Проигнорировав приглашение, она продолжала выставлять банки. Немец повторил фразу, настойчивей, уже приказывая. Решив, что её просто зовут, девушка подошла и вскрикнула, когда фельдфебель ухватил её за груди. В следующее мгновенье она залепила охальнику звонкую затрещину, да так, что тот отшатнулся, но рук не убрал. Девушка ещё раз замахнулась. На стремительно приближающейся к её глазам побагровевшей физиономии появилась ухмылка, и это всё, что она успела увидеть, перед тем, как рухнула на траву. Заметив, что дочка лежит под забором, а немец рвёт на ней одежду, Серафима схватила висевший у двери рубель и с криками: «Рятуйте! Убивают!» побежала защищать ребёнка. К ней присоединились соседки, вооружившись кто чем горазд.

Когда Савелий Силантьевич вместе с переводчиком подошли к дому, всё уже закончилось. Фельдфебель валялся с разбитой, как скорлупа яйца, головой, Серафима обнимала ревущую дочь, а женщины причитали. Переводчик шагнул вперёд и резко отпрянул назад, упершись спиной в дуло револьвера, после чего позволил Савелию себя разоружить.

– Зря вы так, – бормотал переводчик, – напоили бы свинью эту самогоном, как везде, а я б повёз дальше. Что теперь делать будете? Повесят вас всех.

– Ты за себя думай, – поправил его Савелий, – не было вас здесь и все дела.

– Да я ваша единственная надежда, почитай, что привезли. В бричке лежит.

– Заткни пасть, мразь! Куда после нас ехать собирались?

– В Понтюховку. Дед, ты чего? Не бери греха на душу, я пригожусь. А хочешь, денег дам? У меня много. Только не убивайте, – заскулил переводчик.

«Не при бабах же», – подумал Савелий, а вслух произнёс:

– Варвара, не стой столбом, живо мешок да вожжи старые неси. Бабоньки! Ёпт! Чего стоим? Помогайте Варьке. А ты, – ловко пнув под коленку, от чего переводчик оказался на четвереньках, – если помереть не хочешь, руки за спину.

Как только женщины разбежались, Силантьевич от души вмазал рукоятью револьвера по макушке переводчика. Вскоре и Варвара с мешком поспела. Бабы вновь заголосили, но после звериного рыка смолкли. Связав и положив толмача рядом с убитым немцем, Савелий полез в бричку. Помимо автомата с дисковым магазином, который он видел один раз в жизни, мешка с харчами и самогонкой; в бричке лежал планшет, из которого был извлечён указ, напечатанный на русском и немецком языках.

«Так вот о чём переводчик балакал», – подумал Силантьевич, пробегая глазами по тексту. Действовать предстояло немедленно. Набрав ведро воды из колодца, Савелий засунул голову переводчика в воду и держал его, пока тот не перестал подавать признаков жизни. После этого он снял с его головы мешок, распутал вожжи и сунул пистолет в кобуру. Из мешка с харчами извлекли самогон, облили спиртным трупы, оставив на самом донышке, и закупорили пробкой, засунув немцу за пазуху. Убитых перенесли в бричку, привязав на козлах переводчика, а Силантьевич, нацепив на рукав белую повязку, с ружьём на плече, повёл повозку в сторону Тростянки. Не доезжая до моста, Савелий вложил в руки переводчика вожжи, словно он управляет транспортом, вынул шпингалет, державший колесо на оси, заменив его щепкой и, дождавшись, когда со стороны соседней деревни пройдут люди, потянул коня на мост. Где-то на середине бричка остановилась, колесо перекосилось и слетело, а за ним накренилась и она сама. Трупы скатились, Савелий немного подтолкнул и, когда они упали в речку, стеганул вожжами по крупу коня. Лошадь заржала, дёрнулась и, испуганно ощутив, что тянуть стало тяжелее, понеслась из-за всех сил, волоча за собой бричку. Со стороны это выглядело как несчастный случай. Нашлись и свидетели, когда в Тростянку прибыла тайная полевая полиция. Хотя следствие велось на скорую руку (фельдфебель был уличён в пьянстве неоднократно), нервы Савелию Силантьевичу попортили основательно. Со дна реки, благо не глубоко, усилиями местных жителей подняли тело переводчика, зацепился за корягу, а вот немца не нашли. Течением, видать, унесло. Единственному выжившему участнику событий пришлось чуть ли не поминутно рассказывать о своих действиях. Поведать, как переводчик предложил ехать за самогонкой, а еле стоящий на ногах фельдфебель пальцем указал, в какую сторону. Как Савелий Силантьевич отговаривал от вояжа, предлагал послать гонца, но всё без толку. Когда же в конце беседы он задал вопрос, что делать с продуктовым пайком, собранным прилепчанами для «офицера», фельдполицай, звания такого не имевший, на лесть ответил улыбкой и живо заинтересовался содержимым мешка. Пока шёл процесс сортировки съестных припасов, Силантьевич упросил оставить при нём безхозную лошадь, якобы получившую травму и для военных нужд уже не годную, разве только на колбасу пустить. Оказалось, возможно, если отдать взамен эту самую колбасу или что-то иное. К пайку прибавился пакет с китайским чаем, от которого следователь пришёл в неописуемый восторг, пропустив мимо ушей историю его появления в деревне. В итоге следственных мероприятий во всём обвинили переводчика, халатно отнёсшегося к вверенной ему технике, а мысли старосты, на предмет того, что толмач умышленно подпортил бричку – были внесены в протокол. Однако про мост не забыли, и через пару дней Савелию Силантьевичу было поручено организовать его охрану силами своих людей, для исполнения чего старосте Прилепово выделили аж четыре винтовки. Такое доверие было выказано вследствие несущественной значимости гидротехнического сооружения. Военных грузов через мост не переправлялось, следовательно, и постов немецких на нём не было. Сказано – сделано. Савелий выставил временную охрану и написал на имя Ржецкого прошение, с просьбой предоставить четырех человек. А дабы не отрывать от службы в районной управе и без того занятых людей, внёс предложение поискать необходимый контингент среди военнопленных в Шаталовском лагере. К прошению прилагался список лиц, ярых борцов с советской властью, насильно призванных в Красную Армию, имеющих «родственное» отношение к прилепчанам. Этот список Савелий Силантьевич получил от меня. Младшего лейтенанта Васю, всё ещё с высокой температурой, но уже шедшего на поправку, я расспросил о знакомых по лагерю. Интересовали, прежде всего, надёжные, готовые вновь взяться за оружие люди. Фамилий я записал с три десятка, а также вызнал про Фёдора Савченкова, бывшего до войны агрономом, но представившегося лагерному начальству врачом и организовавшего что-то вроде подпольного комитета. После мы ещё раз прошлись по списку, выбрав четверых. Ржецкий прошение подписал и, получив резолюцию Долермана, отправился в Шаталово. Вместе с ним поехал и Савелий, взявший с собой традиционные подарки. Пока отбирали пленных красноармейцев, Силантьевич стал жаловаться на боли в боку. Помощник коменданта лагеря, приняв спиртовое подношение, посоветовал обратиться к русскому врачу Савченкову, пользующемуся авторитетом у местного населения. Оккупанты разрешили ему вести приём местных жителей по воскресеньям в помещении старой бани в деревне Алексино, под наблюдением конвоира из поволжских немцев. Выбирать не приходилось, с врачами было туго, и Савелий Силантьевич согласился.

По дороге, пока он добирался из Алексино в Шаталово, думалось о многом, но никак не ожидал услышать столь простого объяснения в волнующем для себя вопросе от старого деда, что повстречался ему у бани на лавочке. В конце концов, если говорить честно, мало кто из видавших жизнь людей верил в то, что писали о войне в последнее время, особенно после тридцать девятого года, когда немцы оккупировали Польшу и вплотную подошли к советской границе. Даже не столь уж осведомлённым людям было ясно – аппетит приходит во время еды. Однако накануне войны вышли газеты, да и радио об этом вещало, с опровержением ТАСС, которые вновь убеждали неверующих, что Германия, опять же, неуклонно сохраняет условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз. Блажен, кто верует. Потом, правда, некоторые объясняли, мол, для большой политики, или, как сказал старик Афанасий, для международного этикета. Однако издавна считалось: где много этикета, там мало искренности, ибо от волков, кроме задранных овец, ничего ожидать не приходится. А фашисты – те же волки. Об этом хорошо знал и Савелий, хотя он и понимал, что в политике расход с барышом не всегда в одной телеге едут. Иногда и сбрехнуть надо, вот только как-то неправильно всё это выглядело. Слишком дорого для русского народа стали эти политесы. И после того, как отгремел гром, а перекреститься стало уже некому, у людей будто языки развязались. Порой даже казалось, что говорили теперь почти одно и то же: «Обосрались в Кремле, перехитрил Гитлер Сталина»; и скрытые недоброжелатели, если не враги, которые действительно ждали с приходом германцев избавления от комиссаров, и люди честные, которых волновало и беспокоило то, что происходит в стране. Но во всей этой говорильне, справедливой и несправедливой, было нечто такое, что заставляло призадуматься: видимо, не всему и не всегда стоило верить, так как у каждого правда – своя. Возле бани, дожидаясь своей очереди, сидели пара женщин и одноногий дедок, заставший ещё Александра Освободителя. Силантьевич поздоровался, достал из перекинутой через плечо сумки кулёк с семечками, угостил дам, с дедом поделился табаком и завёл разговор ни о чём: о погоде, о природе. Проронив между прочим:

– Как жить-то дальше?

– Как и завсегда, – пожал плечами дедок, – комиссары ушли, снова начнём жить да работать себе помаленьку.

– А как же германец? – удивляясь такому прямому ответу, уточнил Савелий.

– А шо германец? Я ж про что гутарю – сколько их тута? Ну хорошо, у нас их тут цельная рота на постое. Жрут, срут, да скоро уйдут. А так, ежели одного на деревню оставят, а то, могёт, и на цельный сельсовет; что он нам тогда? Как было, так и буде. Это колхоз можно разогнать, а с мужиком ничё сделать нельзя. Мужик… – дедок на секунду задумался, – как тот солдат. Его не разжалуешь в чине. Некуда далее, опора он. Ну, а без колхоза и выкрестов этих, «кагановичей» – мы и раньше жили. Нам тута, при огороде, да с коровкой всегда можно было жить.

– Без колхоза жили, твоя правда. А вот под германцем, сдаётся, ещё не пробовали. Как бы ни ободрал германец мужика как липку?

– Под красными вытерпели, знать и под германцем стерпим. Главное нонче переждать. Как в великое половодье. Только по сторонам смотреть успевай, чтоб самого куда-нибудь не снесло, – старик показал на отсутствующую ногу. – А там, через недельку-другую, глядишь, тишь да благодать. Водица спала, всё на месте; ежели, известно, оно крепко стояло на том месте. Понял, о чём я гутарю?

– Понял. Понял я, что один хрен тебе, кто землю нашу топчет. Германец уже на Москву замахнулся, а ты всё переждать хочешь. Как оно там выйдет, чья возьмёт?

– Дурень ты, хоть вроде и в годах уже, – обиделся дед. – Москва, она как приманка в мышеловке. С войной на Москву испокон века ходили. И поляки, и французы, кого только не было. И шо? Германец как тот пёс, никогда блинов не пёк – тестом ел. Пока мужик жив – Русь не победить. Ни германцам, ни комиссарам. Вот о чём я гутарил.

В это время из бани вышла бабка, перекрестилась, сказала: «Думала, помру», и в сопровождении деда направилась в сторону стоявших невдалеке изб. Через дверь донеслось:

– Следующий.

Сидевшая с краю женщина встала, оправила платок и зашла внутрь.

– Тебя как звать, дочка? – спросил Силантьевич у оставшейся молодухи, пытаясь вспомнить, где он уже видел такие запоминающиеся глаза, и вспомнил.

– Катя Семёновна, – ответила собеседница.

– Комсомолка, небось? Не отвечай, сиди тихо. Я ж батьку твоего знаю, Синайко Семёна. Служили мы вместе. Дочка у него вроде учителем географии стала, в город перебралась.

– А вам какое дело? – с испугом в голосе.