Возвращение Иржи Скалы
Шрифт:
Волнение, которое привело его сюда, сменилось ощущением гнетущего одиночества. Он с тоской ищет в доме следы обыска. Ничего. Может быть, ей позволили привести здесь все в порядок. Да может быть, ее и не тут взяли. Почему обязательно тут?..
Как долог день, если ты заперт в четырех стенах наедине со своими мыслями! Кажется, он не кончится, и все-таки приходит вечер, а с ним — мучительная тоска по жене. Такой тоски не было ни в Англии, ни в России, ни даже после их разрыва. Невозможно выразить словами, как действует в такие минуты аромат ее платья, брошенная расческа, неясный отпечаток тела на постели, застелить которую Карла, видимо, не успела.
Взволнованный, с бьющимся сердцем, он идет из спальни в ванную, берет в руки предметы, которых еще так недавно она касалась, поднимает в кухне спичку, которую она бросила, и, наконец, опускается в кресло перед недопитой чашкой чаю. Дрожащими пальцами он зажигает окурок сигареты со следами губной помады. И каждый шаг, каждое прикосновение все решительнее убеждают его, что они разошлись просто по ошибке, от недостатка взаимопонимания, из-за обоюдной неуступчивости.
Ему стало стыдно за свои показания у следователя. Трус. Настоящий трус, готовый в минуту опасности утопить собственную жену. Больше чем трус. Низкий, мстительный ревнивец. «Можете вы понять душу молодой женщины, к которой муж вернулся с войны вот таким?» — сказал он. Яснее не скажешь. «У меня нет ничего общего с ней», — вот что хотел он этим сказать. «Она нашла себе другого, красивее, она ушла к тому, к арестованному. Она принадлежит ему, а не мне…»
«Какой позор!» — возмущается он в душе. Настоящий мужчина стал бы рядом с любимой женой, с матерью его ребенка. Он не отдал бы ее. Он защищал бы ее. Разве он не уверен, что она всего лишь делала то, что считала правильным? Разве не он виноват, что не сумел привязать ее к себе, что не повел ее за собой по пути, который оказался лучше, правильнее?
Конечно, сейчас он полон решимости. Сейчас все кажется ему очень легким. Завтра же утром он снова пойдет туда и все исправит. «Оставьте здесь и меня, — скажет он. — Мое место рядом с ней. И в счастье и в беде»
На душе у Иржи стало легко, ему захотелось сыграть «Колыбельную» Моцарта. Он ежедневно играл ее в первые годы их совместной жизни — сначала Карле, потом маленькому Иржику. Тихо, еле слышно, едва касаясь клавиш…
Скала горько улыбается, заметив в углу, где когда-то стоял рояль, пустое место. Ну, конечно. Ведь он перевез его к родителям.
Не беда. Лучше не полуночничать, нужно выспаться перед завтрашним днем.
Успокоенный, освеженный душем, в купальном халате Карлы, Иржи направляется в спальню. Итак, что же произойдет завтра? «Товарищи, — скажет он, — я все-таки кое-что сделал, и мой труд заслуживает признания. Не знаю, сколько раз я поднимался в воздух. Вероятно, это невозможно подсчитать. Но я знаю, сколько вражеских самолетов я сбил. Их было много, товарищи. Я долго искал и в конце концов нашел путь и к нынешнему времени. Чем дольше я блуждал во тьме, тем надежнее найденный мною путь. Я говорю вам истинную правду, говорю от чистого сердца. Если ошибалась моя жена, то я шел правильной дорогой. Допустим, даже случайно. Нет, это произошло не случайно. Вокруг меня были хорошие люди, и они вели меня этой дорогой. Врач, который меня спас, медицинская сестра, все, кто в Советском Союзе относились ко мне с такой любовью. Друзья на родине, февральский митинг на Староместской площади, партийная проверка — все это определило мой путь. Я виноват в том, что не сумел повести жену за собой, найти с ней общий язык, виноват в том, что…»
Что-то страшное, невообразимо страшное остановило его мысль, словно грубая рука оборвала тонкую нить.
Думая о том, что сказать завтра, он машинально сунул руку под подушку, достал пижаму и надел ее…
Это была не его пижама!
Глава седьмая
Долгая ночь была полна гнетущих сновидений. Иржи просыпался и глядел на светлый контур жалюзи в темноте. Он был страшно измучен — не успев опомниться от одного кошмара, сваливался, как в омут, в другой. Наутро, обессиленный, с тяжелой головой, Скала потащился в штаб. Овальное зеркальце над умывальником в его кабинете отразило лицо еще более страшное, чем обычно.
— Вот и конец сомнениям! — сказал себе Скала и криво усмехнулся.
На письменном столе лежала повестка:
«В девять часов внеочередное заседание парткома. Ваше присутствие обязательно!»
Когда Скала вошел в зал, стулья вокруг длинного стола были уже почти все заняты. У окна председатель парторганизации капитан Нигрин разговаривал с тремя мужчинами, один из них стоял лицом к двери — косоглазый инструктор крайкома. У всех было подавленное настроение, члены парткома молчали или полушепотом обменивались несколькими словами. Группка у окна закончила разговор, и вылощенный капитан Нигрин усадил гостей во главе стола. Скала широко раскрыл глаза: молодой человек с золотым зубом, тот самый, что угрожающе помахивал пальцем у следователя и шипел «Поосторожнее!», был здесь. У Скалы мурашки побежали по спине, и он не мог справиться с неприятной дрожью в коленях.
Собрание началось, Нигрин представил гостей. Председатель райкома, нестарый, довольно красивый, хорошо одетый интеллигент, говорит уже давно, Скала слышит слова, но никак не может сосредоточиться и понять их смысл. Райкомовец распространяется о том, что крайком партии принижал роль районных комитетов, оставлял им самые пустяковые дела. Снятый с работы секретарь крайкома всех подмял под себя, все решал сам, не считаясь с низовыми партийными органами. В течение долгого времени не существовало даже городского комитета партии, а когда наконец он был создан, то это был бесправный, неавторитетный орган. ЦК партии уже давно с беспокойством наблюдал за положением в крае, и наконец дело кончилось снятием секретаря крайкома Роберта Шика.
Красивый райкомовец сделал паузу, потом с улыбкой поклонился лопоухому человечку с золотым зубом и объявил, что представитель комиссии партийного контроля товарищ Кшанда прислан в город, чтобы посетить собрания ведущих парторганизаций и помочь райкомам, которым ныне возвращены их полные права, разоблачать в низовых организациях явных и затаившихся пособников Шика. Оратор при этом скромно упомянул, что лично он, как, впрочем, и большинство членов райкома, был против диктаторства секретаря крайкома. Он надеется, что и партийный комитет этой организации поможет важнейшему делу очистки партии от чуждых элементов.
Скала не сводит глаз с инструктора крайкома. Он знает, что это бывший рабочий оружейных заводов, в молодости был первоклассным футболистом и в составе сборной команды Чехословакии немало поездил по свету. Скала уже имел возможность убедиться, что это справедливый и разумный человек, и поверил ему. Инструктор сидит неподвижно, как изваяние, даже глаза не косят. Зато человечек с золотым зубом ерзает на месте, пальцы его беспокойно шевелятся, а выпученные глаза настороженно разглядывают присутствующих: какое впечатление произвело выступление райкомовца.
Но определить это впечатление нелегко. Замкнутые лица, опущенные головы, люди сбиты с толку внезапностью событий — крушением Шика. Только вольнонаемный служащий Доудера не сводит с оратора восхищенного взгляда и время от времени демонстративно кивает с таким видом, словно и он пострадал от самовластия секретаря крайкома.
Все с облегчением вздыхают, когда слово вновь берет капитан Нигрин. Он говорит, что в их организации никогда не были в ходу методы секретаря крайкома и никто не был близко знаком и не общался с Робертом Шиком, разумеется, кроме генерала, но он не член парткома.
Золотозубый человечек недоверчиво обводит взглядом членов парткома и задерживается на лице майора Скалы. Взоры всех присутствующих тоже устремляются на Скалу. Тот побледнел, в горле у него пересохло. «Сейчас произойдет что-то страшное, что-то непоправимое, — думает он. — Если этот тип позволит себе хоть какой-нибудь выпад, я дам ему в морду…»
Почти одновременно с этой мыслью Иржи встает и обращается прямо к председателю собрания.
— Не могу умолчать перед моей парторганизацией о том, что вчера меня вызывали по делу секретаря крайкома, — говорит он тихим взволнованным голосом. — Товарищи знают, что моя жена была ответственным работником крайкома. Естественно, что и она скомпрометирована. Однако мне кажется, — заключает Скала глухим голосом, — я не отвечаю за нее. Таково же мнение следователя госбезопасности, который вчера беседовал со мной.