Чтение онлайн

Солнце снова взорвалось над головой Томши, окутав его удушливым жаром. Он невольно расстегнул до середины куртку из черной кожи, которую носил вместо пиджака. Конечно, он знал. Вот уже целых два года совхоз «Драгушаны» использовал виноград с тех самых тридцати гектаров для «обеспечения прогресса», как любил выражаться Виктор Станчу. Вначале, в качестве главного агронома, Томша пытался протестовать. Станчу покровительственно похлопал его по плечу: «Брось, парень, не бери в голову. За все отвечаю я. Разве мы крадем виноград с тех гектаров? Вовсе нет. Все равно продаем его государству. Процветание хозяйства укрепляет веру простого труженика в наши методы организации и руководства сельским хозяйством…»

Виктор Станчу выложил перед ним по этому поводу целую философию с уклоном в сторону политэкономии, довольно, правда, запутанную; но для Томши главное было в том, что директор берет на себя всю полноту ответственности.

— Ничего не знаю, — ответил он Моге. — Спросите товарища Станчу. Он ведь отвечает за все.

— Но вы были главным агрономом, не кем-нибудь, — с неожиданной резкостью вмешался Войку.

Томша повернул к нему удивленный взор: чего еще нужно и ему?

Максим Мога сохранял спокойствие без всякого видимого усилия. И посчитал нужным объяснить:

— Товарищ Войку у нас назначен на должность заместителя генерального директора.

Томша понял: крепость, которую Мога сооружал вокруг своей персоны, обросла еще одним редутом. Ион Пэтруц, Анна Флоря, Драгомир Войку. И еще — Ион Спеяну. Мога повысил в звании также Серафима Сфынту, который с тех пор с ним словно побратался навек. Да еще Александр Кэлиману, который тоже поддерживает генерального директора. Значит, он, Томша, оставался по ту сторону стены, совершенно обезоруженный, а стало быть, не в силах ворваться внутрь ни штурмом, ни путем долгой осады.

Молодой агроном хотел бы оказаться в эти минуты далеко-далеко, но к столу его по-прежнему приковывала невидимая цепь, отпечатавшая лишь на поверхности почвы свои звенья. Независимость, свобода действий, которыми он так гордился недавно, развеялись как дым. И Мога тоже не был уже вчерашним, каким он видел его в каланче на бригадном стане, — простым, усталым, рядовым смертным. Он спустился на землю и, подобно Антею, вновь обрел энергию и силы, стал опять тем же Могой, каким был всегда.

— В таком случае повторяю и для товарища Войку: мне ничего не известно, — упрямо молвил Томша.

— Зато Станчу другого мнения, — нанес ему последний удар Максим Мога, которого странное упорство Томши начало раздражать. — Он утверждает, что специалисты совхоза не поставили его в известность о существовании неучтенных участков.

Томша даже подскочил.

— Это Станчу-то не знал?!

В ту минуту ему показалось, будто он кричит с такой силой, что от его голоса зазвенели виноградники, что слышит его целый мир. Но вопрос вырвался у молодого агронома приглушенный возмущением. И, поскольку Мога не удостоил его более даже взглядом, Томша снова спросил, более сдержанно:

— Я могу идти, Максим Дмитриевич?

Мога чуть взглянул из-под прищуренных век.

— В семь часов вечера в саду возле Селиште состоится летучка. Место вам известно. Доставите данные о том, как прошел сегодняшний день. Будет присутствовать товарищ Кэлиману.

После отъезда Томши некоторое время стояла тишина. Лишь откуда-то из-за рядов виноградника доносился смутный гул моторов — трактора вывозили на дорогу доверху нагруженные прицепы, из которых виноград пересыпали уже в самосвалы, отвозившие его на винзавод. Максим Мога сидел молча, словно прислушивался к трепету подгорий, охваченных уборочной суетой. На самом деле он думал о Томше. Когда пришлось уехать из Стэнкуцы, он мог без колебания сказать: его место займет Михаил Лянка. Если же завтра придется передать в чьи-то руки руководство объединением, он не мог уже назвать Томшу. Особенно после истории с драгушанскими виноградниками.

Войку закурил сигарету и в молчании выпустил кольца дыма. Бырсан успел убрать со стола и сидел как на угольях: пора было идти к своим работникам, но он не решался нарушить покой гостей.

— Как они редки, такие мгновения, когда можно, в разгар трудовых будней, остаться наедине с собой!..

Дуновение ветра коснулось посуровевшего лица Моги, неся, казалось, с собой неведомый зов. Максим поглядел вокруг, поднял глаза к окнам бывшей каланчи. Там виднелась Анна.

— Погоди минуточку! — сказал он Войку и торопливыми шагами направился туда.

Анна стояла у окна и с грустью глядела перед собой. На эту высоту любые звуки доносились с трудом. И если не были бы видны десятки сборщиков, непрерывно передвигавшихся между рядами кустов, могла бы подумать, что она одна над этим привольным царством — среди зелени, голубизны и тишины. А каким покоем встретила ее Пояна поначалу! У нее не было еще здесь своего жилища. Не было семьи, она не знала еще никого, кроме Максима. И была тому рада — не встречать сочувствующих взглядов, снисходительных усмешек. Не надо было отвечать — то одним, то другим, которые там в Албинице, старались успокоить ее, ободрить. Здесь незаметно для себя она всей душой привязалась к Максиму, и теперь почувствовала, что Мога ей не безразличен. Это было своего рода возвращение к давно забытым радостям, отодвинутым в прошлое пережитыми невзгодами. Но вот явились — вопреки всем ее ожиданиям, наперекор любой логике — явились Виктор Станчу со своей любовью и Козьма Томша — с его страстью. А по их следам заторопились и анонимки. Об одних ей рассказал Андрей Ивэнуш, другие она получила у администраторши гостиницы — отпечатанные на машинке, в заклеенных конвертах. С обычным для таких посланий содержанием. Ивэнуш ее предупредил — ни в коем случае не проболтаться об этом Моге, у Максима и без того хватает забот. Но Анна смолчала бы и без такого предупреждения.

Значит, здешний покой оказался иллюзией, вроде приманки, чтобы заставить ее пустить в Пояне поглубже корни.

В дни тяжкого испытания, когда Анна была поставлена перед необходимостью развестись с мужем, оставить очаг, который она столько лет согревала всеми силами души и своей преданности, она думала, что до конца своих дней не встретит уже другой любви, не поверит даже самым священным клятвам.

И только здесь, в Пояне, в Максиме Моге, которого давно уже знала, открыла для себя настоящего человека, почувствовав, что как раз такой и нужен ее измученной душе.

Анна вздрогнула, затрепетала: на ее плечи опустились тяжелые ладони. Не видя еще подошедшего, она поняла, что это Мога. Максим появлялся всегда, когда она попадала в сложные ситуации, оказывалась на перепутье, и Анна готова была поверить, что он это чувствовал и тут же поспевал на помощь. Так случилось в ту морозную ночь, когда усталая и измученная она возвращалась из Кишинева, а автобус из-за неисправности застрял в пути; Мога негаданно возник на пути и отвез ее домой. Так случилось и в Стэнкуце, когда она не знала уже, куда податься, где устроиться, и Мога подсказал ей — надо ехать в Пояну. Так было и совсем недавно, когда она встретилась с Фабианом, и Мога оказался рядом, чтобы ее поддержать.

— Что с тобой?

Анна повернулась к нему лицом. В голосе Моги звучало беспокойство, та мужская нежная забота, перед которой ни одна женская душа не может оставаться равнодушной, и она, словно ободренная этим голосом, прижала вдруг лицо к его груди, будто искала защиты от опасности, угрожавшей ей в ту самую минуту.

Максим Мога, застигнутый врасплох этим порывом, растерялся. Анна казалась такой слабой и беззащитной, что Максиму стало даже страшно — без его помощи эта женщина не справится с невзгодами жизни. Анна, однако, сразу пришла в себя и, застыдившись, отступила. Но все-таки робко подняла на него глаза — Мога ясно прочитал в них просьбу простить ее несдержанность.