Чтение онлайн

Кто распорядился, кади или мулла, неизвестно, только ему не дали там сидеть, кнутом загнав обратно за угол. Теперь, чтобы видеть торг, ему надо было вставать и 'звенеть' несколько отпущенных шагов до угла. А работу не больно-то бросишь.

Если хозяевам казалось, что раб ленится, ему урезали и без того невеликую пайку.

Воды, правда, давали, как и раньше, - две чашки в день. Плохо только, воды этой ему уже не хватало. Мало того, что европеец не привык ограничивать себя в питье, он еще был на голову выше самого высокого жителя деревни, да и в кости шире.

Мерно вращался жернов. Хаген закрывал глаза. Из внутренней темноты начинали проступать холмы родной Бретани. Как много ключевой, озерной и речной воды плескалось вокруг.

Вода журчала под ногами. А порой, - давал же Бог такое счастье, - падала с неба.

Ее даже ругали, когда разливалась не в меру, Склонившись над жерновом, Хаген обдумывал возможность побега. Так загнанный в угол избитый лесной зверь, притворяясь сломленным, высматривает, вяло прикрытым глазом момент, когда можно будет, порвав путы и глотки, уйти в родную чащу.

Раньше ему и в голову не приходило различать сарацин, они казались все на одно лицо. Сейчас за неимением других дел он начал присматриваться к людям и вскоре стал узнавать жителей маленького поселка. В каменном одноэтажном доме, возле мечети, проживал мулла. По обширному, обнесенному саманным забором двору, с утра до ночи сновали люди - рабы и домочадцы. Среди серых бурнусов нет-нет да мелькали яркие женские накидки. Чуть дальше тускло желтел новенький дом кади - местного судьи. Молодой, плотный сарацин имел, по мнению Хагена, скверный характер. Что ни день он гонял кого-нибудь из по двору палкой. Доставалось и мужчинам и женщинам. Чем они провинились, франк, конечно, понять не умел, но судя по регулярности выволочек - только тем, что попали в зависимость к сволочи.

Ближе к окраине в добротном мазаном доме, обнесенном высоким забором, наоборот, регулярно доставалось хозяину от жены. Молчком, чтобы не привлекать внимания соседей, дородная, ярко одетая женщина, кидала в мужа чем попало, а то и таскала за бороду.

В покосившейся саманной избушке на краю поселка одиноко проживал старик, с изрезанным морщинами лицом. Это он выходил умирающего Хагена. Старик не больно-то ладил с местной властью. Кади, как-то даже замахнулся на него палкой, но ударить то ли не посмел, то ли поленился. Старика звали Али. Однажды он принес на помол полмешка проса. Бросив мешок у жернова, старик порылся в сумке и протянул Хагену небольшой сверток: четвертушку пресной лепешки, заботливо обернутую пальмовым листом. Оглянувшись по сторонам, Али быстро заговорил, помогая себе жестами - предлагал съесть лепешку. Хаген положил хлеб за пазуху, приложил руку к груди и поклонился. Не как раб, приставленный к постыдной работе - как рыцарь. Старик задумчиво посмотрел на него, покачал головой и побрел в свою хижину.

Народ постепенно привык к чужаку. В отдалении нет-нет да мелькали женские накидки.

Женщин подталкивало к нему любопытство, но страх перед ним же, а еще больше перед наказанием заставлял держаться на почтительном расстоянии.

Дни стали короче, ночи холоднее. Блекло-голубое небо налилось прозрачной синевой.

Наступила осень, По дороге зачастили караваны.

Дома в это время готовились к зиме: приводили в порядок хозяйство, ездили на охоту, в гости и на турниры. Хотя какие турниры в бретонской глуши? Название одно. На настоящее ристалище Хаген попал только в Руане, где собиралось крестоносное воинство Роберта Нормандского. Там ристалища случались через день.

Жернов размеренно двигался в мощных руках франка, мысли двигались следом, кружа и кружа на одном месте, пока все это не накрыла кривоватая тень.

Иудей, когда-то служивший мулле толмачом, разглядывал франка с прежней печалью в глазах.

–  Ты поправился, - скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал он, безобразно коверкая франкские слова. Хаген так обрадовался родной речи, что бросил работу.

–  Мулла грозился, посадить тебя в яму, но, видимо, пожалел.

Ага, пожалел! Хаген с видимым усилием приподнял жернов. У хлипкого толмача округлились глаза.

–  Речь к тебе не вернулась?

Барон Больстадский мотнул кудлатой седой головой. Только сейчас до него дошло, что перед ним в черной безрукавке и засаленных штанах стоит надежда - тоненький, эфемерный путь на волю. Он лихорадочно соображал, как объясниться, но в голову ничего не приходило. Гулкий внутренний колокол дал о себе знать длинным предупреждающим б-у-у-м. Следом за ним могла прийти невыносимая боль, а то и судороги, раза два ломавшие непокорное тело.

Хаген замер, пережидая. И уже спокойнее: руками показал сначала на себя, потом ткнул в толмача и в сторону деревни. Потом жестом понятным в любой точке мира обозначил отсчитываемые монеты.

Поймет? Не поймет? Как еще объяснить, что если иудей выкупит франка у сарацин, тот вернет выкуп втрое. Три пальца взметнулись вверх. Я - тебе втрое!

Но иудей отрицательно покачал головой.

–  Я только бедный толмач, помогаю моему господину торговать. Хожу по пустыне. В городах тоже бываю.

Хаген попытался зайти с другой стороны; приложил руку к груди, а следом изобразил большой крест.

–  Что ты крестоносец и так понятно. Но имя? Начерти свое имя.

Сухим прутиком в пыли Хаген вывел, несколько букв. Толмач не успокоился, потыкал в землю, требуя, чтобы франк написал имя полностью. Вот это была мука! Хаген знал счет, даже запись счета понимал. С грамотой же было совсем плохо. Никогда в жизни благородный барон Больстадский, возводивший свой род к великому норманнскому конунгу Рагнару не думал, что в грамоте может быть польза.

Трусливые купцы и хлипкие монахи, всегда за небольшую плату готовы были написать послание или составить договор. Зачем рыцарю, немеряной силы пачкать руки чернилами? У него и так дел хватает! Вот и сиди теперь как умная собака, унюхавшая хитрую опасность, да не умеющая предупредить хозяина.

–  Мне пора. Меня ждет господин. Он добрый человек, но ждать не любит, - проговорил толмач над склоненной головой гиганта.

Иудей уже отворачивался, когда Хаген вскинул руку. Он сообразил! Точно, виноват тот удар по голове. Разве можно такое забыть?!

Прутиком он нарисовал в пыли щит, а на нем свой герб - поле с тремя широкими полосами, перечеркнутое по диагонали мечом. Толмач не сразу понял, посмотрел на рисунок с одной и с другой стороны, потом поднял глаза на франка и спросил неуверенно:

–  Это герб?

Кивок,

–  Твоего господина?

Хаген выпрямил спину, вскинул голову и, чуть прищурившись, приложил кулак к груди.

Наверное, это выглядело дико. Но грязный, заросший до глаз светлой бородой франк вызывал не смех, а оторопь.

Толмач больше ничего не сказал, крутнулся на пятках и сбежал по тропинке с пригорка, утаскивая за собой свою тень. Из-за стены мазанки выметнулась еще одна тень и канула следом за гостем. В голове от возбуждения так гудело, что Хаген не придал этому никакого значения.

Возбуждение не отпустило даже ночью. Ворочаясь на жесткой подстилке, Хаген так и этак повторял про себя давешний диалог с толмачом. Выходило, что ни в чем он того не убедил. Ну, нарисовал герб. Дома и то по такому рисунку далеко не каждый распознал бы, кто его владелец. В крестоносном войске, где смешались сотни гербов, а у половины рыцарей их вообще не было, знанием геральдики никто себя особо не обременял. Однако поманившая надежда так взбудоражила, что Хаген без всякой последовательности вдруг в одночасье решился на побег, В ночи далеко разносился натужный, с подвизгами скрип. Хаген раскачивал и поддергивал железный штырь. Глаза заливало потом, колокол в голове бухал все сильнее и сильнее. Франк старался не обращать на него внимания. Наконец, с мерзким визгом металлический стержень вышел из гнезда. Цепь, чтобы не гремела, пришлось намотать на руку. Человек встал на четвереньки и раскопал в углу ямку, где сберегал кусочек лепешки и немного утаенного от хозяев зерна.