Чтение онлайн

Я всегда знала, что если мне когда-нибудь попадется клад, я непременно его отдам папе — на помещение для музея. Думать о том, как я буду сдавать клад в фонд папиного музея, было очень приятно, но все равно в сто раз было приятнее думать о том, как я буду хвастаться… И вот не то что похвастаться, я и пикнуть не успела, как меня обвели вокруг пальца!

Я уже прочитала почти все о драгоценных камнях в энциклопедии, когда ко мне вдруг явилась Марулька.

Марулька сказала, что одной сидеть очень скучно, и она решила немножко побыть у нас. Вовсе ей не стало скучно! Просто она боялась оставаться одна в пустой квартире.

— Садись, — кивнула я на свободный стул и, когда Марулька села, очень небрежно спросила:

— Ты когда-нибудь драгоценные камни видела?

Марулька сказала, что видела в Москве в Оружейной палате.

— Это под стеклом! А так, чтобы потрогать!

Марулька почему-то дернула головой и сказала, что, кажется, не видела.

— Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Я вытащила из-за зеркала коробку, в которой хранились все мамины безделушки: клипсы, браслеты, сережки, бусы. Все это было куплено в нашем ларечке на набережной.

— Вот эти сережки с бриллиантами. Видишь, в каждой блестит по камешку. А в этой брошке аметист настоящий. А в этих бусах каждая четвертая из берилла. А из этой браслетки мы недавно изумрудину выковыряли, потому что папа две свои зарплаты проездил, и нам денег не хватило.

Самое смешное в Марульке это то, что ей можно врать, как угодно и сколько угодно. В ее годы я все-таки была умнее.

— А это — пирон, а это — циркон. Кстати, тоже красный. Видишь? А в этом медальончике розовый турмалин…

— У мамы есть такой, — сказала Марулька, почтительно глядя на старый мамин медальончик с розовой стекляшкой и изо всех сил стараясь не прикоснуться к нему руками. — Только там простое стекло, а она его почему-то не носит.

— Моя мама тоже не носит, — сказала я небрежно. — Ей розовый турмалин не нравится. Она больше бериллы любит. Они всякие бывают: и зеленые, и голубые, и желтые.

— А где вы их столько взяли? — вдруг забеспокоилась Марулька.

Я сказала, что когда-то наш Виктор Александрович не работал в школе с такими бандитами, как Колька Татаркин, а работал в другом месте и что он столько тогда зарабатывал денег, что мы запросто могли покупать всякие там опалы, бериллы, турмалины — и с крапинками, и без крапинок. Марулька успокоилась, а мне стало тошно от смеха. Я еще минут десять после того, как сгребла все эти побрякушки обратно в коробку, кашляла художественным кашлем, чтобы не расхохотаться, — совсем как Фаинка.

Дождь все лил и лил, и под деревом, что росло возле нашего окна, начали останавливаться прохожие, чтобы укрыться от дождя. Они всегда во время дождя там останавливались, и мама всегда приглашала их в дом переждать дождь под крышей. Когда не было дома мамы, это делал Виктор Александрович. Когда не было дома Виктора Александровича, это делала я.

Первым под деревом остановился старичок с газетой. Я забарабанила пальцами в стекло и закричала в форточку, чтобы он вошел в дом. Но старичок меня почему-то не услышал, прикрыл голову газетой, как зонтиком, и ушел. Потом под деревом остановился мальчишка с клеткой в руках. В клетке сидел то ли воробей, то ли еще кто-то. Мальчишка был из второй школы, я его знала.

— Э! — крикнула я в форточку. — Мокрые курицы! Хотите посушиться?

Но мальчишка даже не повернулся в мою сторону, только плечами повел. Больше под нашим деревом никто не останавливался, все шли мимо. Потом из своих ворот вышел Мишка Сотов, и они с Санькой очень долго выясняли отношения по поводу запруженной Миссисипи, так долго, что даже нам с Марулькой это надоело. Потом они оба куда-то исчезли. И зря! Потому что тут же на нашей улице началось представление! Под самыми окнами нашего дома застрял огромный грузовик с прицепом!

Вообще-то улица у нас ничего, хорошая, но в сильный дождь она всегда размокала, потому что немощеная, и машины иногда застревали. Правда, обычно они быстро выбирались и ехали дальше, а этот грузовик с прицепом никак не мог сдвинуться с места: заднее колесо въехало в лужу и размесило ее так, что получилась яма. Уж очень тяжелый был грузовик, на нем лежали громадные железные трубы, такие толстые, что и вдвоем не обхватишь. Шофер бился-бился, но ничего сделать не мог. Из соседних домов натащили ему кирпичей, досок, лопат. Мы с Марулькой тоже вышли под дождик и вынесли ему железную кочергу, которая была у нас вместо задвижки у калитки, но и наша кочерга не помогла, колесо сразу втоптало ее в лужу. Тогда шофер махнул рукой и ушел, даже не посмотрев на нас с Марулькой, когда мы пригласили его переждать дождь под крышей.

Через несколько минут, когда мы с Марулькой уже снова были дома и снова сидели у окна, он вернулся с какими-то людьми. Они взобрались на грузовик, подцепили ломами самую большую и толстую трубу и сбросили ее на землю прямо возле наших окон! После этого грузовик легко выбрался из лужи и уехал. Представление окончилось.

Нам с Марулькой сразу стало скучно и надоело смотреть на улицу. Я стала смотреть на Марульку. Я еще раз пересчитала Марулькины веснушки на носу. Все были на месте — ни одной не убавилось, ни одной не прибавилось.

— A у Фаинки Кругловой ресницы длинные-длинные, — сказала я. — Даже обидно.

— А мне не обидно, — тут же отозвалась Марулька. — У меня тоже длинные.

— У тебя они белобрысые, а у нее черные!

— Покрасила! — сказала Марулька.

— Не покрасила, — возразила я.

— Покрасила!

— Не покрасила!

— Покрасила!

Мне спорить больше не захотелось, и я сказала, что, пожалуй, всыплю Саньке за то, что он бегает под дождем с больным горлом. Марулька добавила, что все равно его микробы не передохнут, как он не старается их уморить, и мы обе после этого замолчали. Стало тихо-тихо. Только дождь шумел, да часы в спальне тикали, да Марулькино сердце колотилось молоточком. Оно вообще у Марульки было сумасшедшим. Даже когда она пугалась чего-нибудь, оно у нее не замирало, как ему было положено, а билось, как барабан.

И вдруг позади, за нашими спинами, у двери, раздался странный шорох. Мы обернулись…

На пороге комнаты стояла высокая темная фигура в длинном сером плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо!

Фигура стояла, молчала и тихонько шелестела плащом.

Я боялась оглянуться на Марульку. Я думала, что она уже мертвая…

Фигура вздохнула протяжно, еще раз прошелестела плащом, подошла поближе и спросила грустным женским голосом:

— Вы одни дома, да?

Я открыла рот, я хотела что-то сказать, но я ничего не сказала, я, совсем, как Марулька тогда, по-лягушачьи шлепнула губами — шлеп-шлеп!

— А кто еще есть? — снова грустно вздохнув, спросила фигура.

— Татьяна Петровна и… мама сейчас придут, — пролепетала я наконец-то. — Вообще у нас только Виктора Александровича нет дома… Он уехал на целый месяц… Надолго…

— Уехал надолго, — как эхо, повторила фигура.

Я увидела, что из-под капюшона выглядывает самое обыкновенное человеческое лицо с маленьким острым носом. И на конце этого носа я увидела прозрачную дождевую каплю. Потом капля сорвалась вниз. «Кап!» — раздалось в комнате, как выстрел.