Чтение онлайн

– Гроза отменяется, мессир?
– поинтересовался Бегемот.

– Не станем торопить события, мальчик. Туча подождет. Мне нужна тишина - я готов выслушать Мастера.
– Воланд поднял на сидящего визави человека свой пустой глаз.
– Так вы, как я понял, намерены отказаться от полученного с высочайшего соизволения дара? От возможности время от времени потолковать вот так, за дружеским столом с нами? Жаль... Мы полагали, что симпатичны вам.
– Воланд оглядел свою свиту, принявшую прежнее обличье. За столом сидели грязнуля Коровьев в треснувшем пенсне, рыжий, бельмом сверкнувший Азазелло и черный кот средней пушистости, ловко поджаривающий в кипящем масле ароматный кусок телятины.
– Обаятельные, по-моему, ребята.

– Да, да! О, да!
– Маргарита сжала ладони.
– Клянусь! Вы были так добры к нам... Я знаю, что возмездие и жестокость не одно и то же. Знаю, что в вашем ведомстве, мессир, идет борьба против злоупотреблений, ну... против превышения власти, бесчинств, бессмысленной бойни, крови... Смутившись, Маргарита опустила глаза.

Воланд с сожалением покачал головой:

– Злоупотребления неизбежны. Возмездие часто оборачивается жестокостью, а справедливый гнев превращается в тупую ярость. Трудно удержать равновесие.

– Но позвольте заметить, у них там, - вмешался Коровьев, закатив глаза к потолку, - у них там, в ихнем хваленом Свете, тоже нередко берут через край... Распевают на все лады: святость, святость! Великомученничество, воздержание, лишения... Брр... вот уж мерзость! Противно даже вообразить... Непонятно и противоречиво: раз уж ты даровал жизнь и наделил человека инстинктами... Ну, вы знаете, о чем я говорю.
– Он стал загибать пальцы с грязными ногтями.
– Инстинкт выживания, размножения, то есть еды, питья, житья-бытья... Наделил, значит, всем этим сомнительным добром с превеликой щедростью и объявляет: грех! Тяжкий грех! Размножаться со смаком, вкусно питаться, обогревать свой задик пуховичками всякими в виде, так сказать, материальных благ - скверно! И как же, скажите на милость, обходиться в такой кошмарной ситуации живым людям? Может, пошлем ноту протеста, мессир? По поводу воздержания и хваленого ихнего Приюта. Они подпишут!
– Растянув рот в любезной улыбке, Коровьев кивнул на притихших влюбленных.

– ТАМ, как известно, не приемлют возмездия. Подставляют вторую щеку, врачуют скверны добром... И что же получается, извольте видеть?
– сверкнув бельмом, мрачно проворчал Азазелло: - Насвинячат, а нам разгребать. В результате совершенно запустили ситуацию. Ведь это же парадокс! Надо стать ведьмой, чтобы свершить святое, извините за выражение, возмездие, и справедливо наказать врагов!

– Верно, - молвила Маргарита выпрямившись и вздернув подбородок.
– Я наслаждалась расправой с литераторами, травившими Мастера. И не жалею об этом.

– Вот, милая!
– прорычал Азазелло, ощерив желтый клык.
– А не вмешайся мы - сидели бы, подставляя другую щеку. По уши в... неприятностях, со всеми своими добродетелями.

– Именно!
– подхватил Коровьев.
– Вообразите хотя бы на минуту: никакого дьявола нет, как утверждал покойный Берлиоз. Никто не являлся майским вечером на Патриаршие пруды. МОССОЛИТ процветает. Затравленный мастер в дурдоме, да не в таком уж ладненьком, как мерещилось ему сквозь пелену бреда. А в натуральном - с двадцатью коечками в палате и милейшими сотоварищами по страданию. Естественно, он буйствует, прогрессирует в своем слабоумии, глядишь - и ручки на себя наложил! Что ж случается в результате сего с вами, Маргарита Николаевна? Вы туда же, уверяю, дражайшая. Таблеточек из пузырька наглотались - и в ящик, мужа - в лагеря отправляют за неполадки на стройке. А уж жертв, жертв!..
– Он скорбно закачал головой, сжав виски с сутенерскими баками неопрятными руками.

– Жертв и так оказалось не мало, - нахмурилась Маргарита, увидевшая прошлое по-другому. Не так, как виделось из вечного Приюта - сквозь розовую пелену предзакатных лучей, а в упор - с побежавшими по коже мурашками.
– Мы пережили страшные дни.

Воланд обратил узкое лицо к Мастеру. На нем светились презрением зеленые тигриные глаза, с вертикальными штрихами зрачков.

– Что скажите на это, герой? Догадываетесь, каковы причины упомянутых Маргаритой Николаевной бед?
– Ваша гордыня, тщеславие, честолюбие... Трусость, в конце концов! Да, да, милейший добрый человек - трусость! А уж прелюбодеяний за вами числится - и напоминать не стоит... С Маргаритой Николаевной вы проживали, как сами понимаете, в смертном грехе.

Послышались горестные всхлипы - Бегемот и Коровьев пустили слезу.

– Нет, - скрипнул зубами Мастер.
– Не верю. Наша любовь была ниспослана свыше.

– Разумеется, вам несказанно повезло тогда, в весеннем Московском переулке. Полагаю, это ОН вложил в руки Маргариты Николаевны желтые цветы и подтолкнул вас друг к другу, чтобы роман о Иешуа смог состояться. Но просчитался... Ах, как же ОН обидно просчитался! Свой великий роман, свой пропуск в Свет, Мастер предал. Струсил, сжег дело своей совести, жизни. Вдобавок едва не сошел с ума от униженной гордыни и уязвленного тщеславия... А ваша любовь? Ваша великая, тайная, воровская любовь? Нежнейшая преданная возлюбленная, обманывая состоятельного мужа, бегала в подвал к нищему изгою. Он же, ее герой, взвалил на плечи дорогой ему женщины все свои тяготы, обиды, страхи и при этом вообразил себя мучеником!

Мастер поник, в сорвавшемся голосе обозначилась хрипотца:

– Мне надо было, непременно надо, чтобы роман понравился людям! Чтобы он не лежал в столе, в подвале, а явился публике. Чтобы о нем говорили на каждом углу, меня узнавали в лицо, а товарищи, мнение которых я уважаю, трепетно жали руку...

– Благодарствуем за откровенность!
– обрадовался Коровьев.
– Все слышали? Вот она, хваленая бескорыстность интеллигенции!
– Придав лицу неправдоподобную искренность, а голосу ехидную мягкость, он обратился к Мастеру: - Вы, славный сочинитель, полагали, что вдумчивый советский читатель захиреет без ваших откровений, а литературный процесс иссякнет? Не стесняйтесь, голуба, это вполне нормально: творец стремится к пониманию и признанию широкой общественности. А получив признание, становится членом МОССОЛИТА, ест порционного судачка, в Грибоедове. И дом в Перелыгино берет! Непременно берет!

Голос Мастера прозвучал глухо:

– Теперь я знаю, как следовало поступать, что бы получить право на Свет...
– он шумно вздохнул и продолжил с напором человека, открывшего истину и готового сражаться за нее до конца.
– Каждый должен научиться справляться со злом сам. Научиться побеждать трусость, отчаяние, зависть... На этот счет ему даны твердые указания.
– Мастер вскинул голову и отчетливо выговорил заледеневшими губами: - Заповеди.

Воланд встал, скучающим взором обежал комнату.

– И вот с этими своими открытиями вы рветесь все начать заново... Я понял правильно - вы просите о Возвращении!?

– Мы должны пройти через страдания, чтобы снова возжелать покоя. Мы должны расстаться, чтобы снова найти друг друга.
– В глазах Маргариты блеснули слезы.
– Мессир, самая великая ценность, которой владеем мы, наша любовь. Нескончаемое благоденствие Приюта убивает ее! Любовь не знает покоя. Она может стать настоящей, верной и вечной, лишь побеждая смерть...

– Это, видимо, последнее слово... Ну что ж - будь по-вашему! "Любовь, побеждающая смерть!" - экое поэтическое откровение. Да как свежо!
– Воланд захохотал и страшен был его смех.

Он стал вдвое выше, прозрачнее, сквозь зыбкий силуэт гиганта бледно светилось окно с застрявшей на полпути лиловой тучей. Свита, сбросив шутовские маски, стояла рядом в напряжении завершивших переговоры секундантов. Электрические разряды потрескивали в воздухе. Туча медленно двинулась к Дому.

– Будь по-вашему...
– тихо повторил Воланд с иной, раздумчивой интонацией и взглянул искоса, словно прицениваясь.
– Полагаю, есть повод развлечься. Тяжко быть всеведущим, колеся по кочкам времени и пространства. Заезженные дорожки, знаете ли... Ведь вы от этого бежите. Бежите в неведомое... Хотя подозреваете, подозреваете ведь, что возвращение в Приют может не состояться. МОЖЕТ НЕ СОСТОЯТЬСЯ. И тогда вас растворит в себе Тьма. Вечная Тьма! Не холодит вашу кровь дыхание бездны? Не захватывает дух петля опасности и неведения?
– Сумрачный великан пригвоздил взглядом прижавшихся друг к другу людей. Они молчали. И тогда громом раскатился кличь: