Чтение онлайн

А для Маргарет эта лихорадка сменяющих друг друга празднеств была пределом мечтаний. Маргарет неизменно оказывалась царицей бала.

Если бы не замужество, она в минувшем году посетила бы несколько специальных балов, куда допускались юные девушки, а в этом сезоне ее бы начали вывозить в свет. Но из-за трагических смертей в семье в прошлом году она не была ни на одном празднике. И ее ошеломляющая красота, созревшая благодаря раннему материнству, была для Чарлстона новостью и открытием. Замужняя или нет, Маргарет была постоянно окружена поклонниками, которые отчаянно добивались, чтобы их записали на танец или оказали им честь, позволив принести стакан пунша или пирожное. И Маргарет вела себя так, словно была дебютанткой. Она флиртовала, ссорила своих вздыхателей, награждала мужчин своими улыбками и вальсами, как императрица – почестями. Она танцевала столько, что стирала подошвы бальных туфелек, она не знала усталости, и успех сделал ее еще прекраснее – она вся светилась изнутри благодаря своему триумфу.

– Я так счастлива, – каждый раз шептала она Стюарту, опуская голову к нему на плечо, когда они на рассвете возвращались с бала домой. И он прижимал ее к себе, пленяясь ее красотой так же, как все мужчины на том балу, откуда молодая чета только что уехала.

Генриетта тоже была счастлива. Для нее неодобрительный шепот и пересуды о поведении Маргарет не имели никакого значения. Стюарт и его жена снова сблизились – вот что было важно. А на то, что Энсон старался поменьше показываться дома и не бывал на приемах, Генриетта не обращала внимания. У Энсона было так много дел в имении, и он никогда особенно не любил танцевать.

День святой Цецилии по одной из самых уважаемых в Чарлстоне традиций всегда отмечался самым пышным из всех местных балов.

– Я так волнуюсь, Сьюзен, я просто не могу, – щебетала Маргарет. – Это главный бал сезона. Смотрите, я приберегла для него самое лучшее платье.

Сьюзен ахнула, когда Маргарет приподняла муслиновую драпировку, прикрывавшую ее наряд. Это было сплошное сияние золотых и серебряных нитей, складывавшихся в изысканные узоры на блестящем голубом шелке. Букеты серебряных лилий с золотыми тычинками и золотыми же листьями были вышиты вокруг всей юбки. По подолу и шлейфу шла кайма – золотые розы с серебряными листьями. Низко вырезанный корсаж был сплошь расшит золотыми, прямыми, как копье, листьями лилий. Тонкие шелковые шнурочки, тоже золотые или серебряные, изящными дугами лежали на крошечных рукавах-буф и кончались блестящими кисточками, свисавшими на почти обнаженные руки.

– Сьюзен, ну что вы об этом думаете?

А Сьюзен подумала, что такое платье, наверное, стоит больше денег, чем ее Билли получает за три года, но говорить об этом не следует.

– Я думаю, что моего отсутствия на этом балу никто не заметит, – улыбнулась она. – Ни на одну женщину, кроме вас, никто не будет и смотреть.

Маргарет пробежала через комнату и пылко обняла Сьюзен.

– Я хочу быть там самой хорошенькой, – прошептала она. – И хочу, чтобы другие позеленели от зависти. Это мой самый главный выход в свет, я чувствую себя дебютанткой.

Вместо ответа Сьюзен тоже обняла хрупкую красавицу. Все это было грустно. Маргарет хотела только одного – того, что уже было для нее недоступно: она хотела быть девушкой с еще не определившимся будущим, невинной и окруженной поклонниками. Ее прекрасные дети, ее муж, ее ответственность за них и за многое другое – все это было нереально для Маргарет. Ее мир состоял из бальных платьев, карточек для танцев и блестящих квадратных приглашений оказать честь таким-то и таким-то своим присутствием там-то и там-то в десять часов. Без них она была несчастным ребенком, унылым и потерянным.

И Сьюзен подумала о том ребенке, которого носила под сердцем. «Боже милостивый, – мысленно молилась она, – ниспошли мне мудрость, не дай избаловать мое дитя, как бы я его ни любила. Помоги мне научить его понимать, что в жизни действительно важно».

Этой же ночью, перед тем как отойти ко сну, Сьюзен коротко помолилась и за Маргарет. «Господи, она будет несчастна, когда балы кончатся. Помоги ей, Господи».

Но Сьюзен напрасно беспокоилась. Для Маргарет и Стюарта праздники продолжались и после окончания сезона. Почти каждый день они отправлялись в город на Большую промышленную выставку Южной Каролины, прочих штатов, а также Вест-Индии; эта выставка находилась на месте старинного Уошингтонского ипподрома, бывшего некогда центром общественной жизни города.

Чарлстонские скачки, где плантаторы ставили целые состояния на своих лошадей против фаворитов, вывезенных из Ирландии, Англии и Франции, после Гражданской войны навсегда утратили былую славу. Даже великолепные резные мраморные колонны у входа на ипподром пришлось продать нью-йоркскому миллионеру Августу Белмонту, который строил собственный ипподром на Севере и увез их туда. Для жителей Чарлстона, помнивших довоенные времена, это был печальный день.

Но теперь ипподром переживал второй расцвет: ухоженный парк, искусственное озеро и ряды павильонов, где были выставлены новые изобретения и образцы новейших изделий, знаменовали вступление в новый, двадцатый век – век прогресса. В сумерках щелкал главный выключатель, и толпы посетителей ахали. Каждое здание, каждая тропинка, каждый мост выглядели неузнаваемыми, освещенные главным чудом своего времени – электрическим светом.

Билли и Сьюзен несколько раз сходили на выставку, осмотрели все экспонаты и этим ограничились. Оба не любили толпы.

– Наверное, мы по природе провинциалы, – весело объясняли они.

– А я, наверное, по-прежнему живу в девятнадцатом веке, – откликнулась Генриетта.

Ей оказалось достаточно одного раза. Она предпочитала оставаться в Барони, заниматься хозяйством, вникая во множество мелких подробностей, и проводить счастливые часы со своими внуками. Ее немного беспокоило поведение Стюарта, признавалась она Билли. Стюарт продолжал продавать землю, чтобы оплачивать изысканную одежду, которая требовалась ему и Маргарет, а также комнаты, которые они снимали в отеле, чтобы не ездить каждый вечер домой, дорога в восемь миль их утомляла.

Но земли было так много! К тому же Маргарет следовало беречь силы. Она снова ожидала ребенка, хотя тугой корсет и делал это незаметным для посторонних глаз.

А Энсон едва ли сможет когда-нибудь получать с имения больший доход, чем сейчас. Он и так работает с восхода до заката и каждый вечер сидит в конторе над книгами.

Но в целом, по словам Генриетты, все они жили полной и счастливой жизнью.

Супруги Баррингтон были с ней согласны. Они тоже были домоседами, им доставляли радость дни, которые становились все длиннее, и пышная клумба, которую они разбили позади своего крошечного домика, они с удовольствием строили планы на будущее и обсуждали, как назвать ребенка, который должен был родиться в августе.

– Знаешь, мы очень обыденно и размеренно живем, – сказал однажды Билли.

Сьюзен подняла глаза от шитья.

– Знаю, – сказала она. – А разве это не прекрасно? Через неделю все в их мире перевернулось.

– Джорджия? Ну как может епископ Южной Каролины посылать тебя в Джорджию? Билли, это же другой штат!

– Сьюзен, я знаю, что это другой штат. Не такой уж я невежда. Может быть, неудачник, но не полный невежда.

Сьюзен постаралась утешить его, вернуть ему уверенность в себе. Он же не виноват, что приход Святого Андрея закрывают. Дело не в нем, в Билли, а в двадцатом веке, в прогрессе, в выставке. Именитые чарлстонцы перестали по воскресеньям выезжать за город, они больше не делают пожертвований на церковь, они садятся в трамвай и едут на выставку.

Генриетта сказала Билли почти то же самое, но, в отличие от Сьюзен, обвинила во всем электричество.

– Мне будет не хватать вас обоих, – вздохнула она. – Обещайте, что вы мне напишете.

Сьюзен и Билли обещали.

– И я надеюсь, вы разрешите мне устроить маленький прием до вашего отъезда. У вас здесь гораздо больше друзей, чем вы, наверное, думаете. – Она отняла свои очки у маленького Стюарта, который терпеливо пытался надеть их на пятнистого пса, спящего у камина. – Пожалуйста, подайте мне перекидной календарик с письменного стола. Когда вам нужно быть в Милледжвиле?