Чтение онлайн

– У меня голова идет кругом, – пожаловалась Гарден.

– Ну это же совсем просто! Ты быстро привыкнешь. Теперь насчет приглашений на бридж и предложений вступить в клубы и участвовать в работе разных комитетов. Я бы тебе посоветовала не писать ответы, а позвонить. Это все-таки личный контакт. И скажи, что сейчас не можешь принять приглашение, поскольку очень занята на работе, но скоро непременно свяжешься с ними. Не вступай ни в какие клубы или комитеты, пока не познакомишься с людьми. Они могут тебе не понравиться.

– Или я им.

– Правильно.

– Тетя Элизабет, вы не должны были со мной соглашаться.

– Приходится держать тебя в напряжении. Чтобы стать светской бабочкой, нужно очень проворно шевелить ножками. Или крылышками. Впрочем, неважно… Вот что тебе действительно необходимо, так это сопровождающий. Одинокая привлекательная женщина – кошмар любой вечеринки. К ней может проявить интерес совершенно неподходящий мужчина, например муж хозяйки. Ты хочешь, чтобы тебя сопровождал Джон Хендрикс? Хозяйки всегда бывают рады лишнему мужчине.

– Надо подумать. Мне о многом надо подумать. Теперь, когда мне уже не надо беспокоиться о Вики, все так изменилось.

– Ее адвокат заявил, что подаст апелляцию…

– А что ему еще оставалось? Мистер Генри выставил его полным дураком. Если и подаст, апелляционный суд не станет пересматривать решение. Все мои свидетели солидные и уважаемые люди.

– Вот только епископ не пришел. Я на него очень сердита.

– Но, тетя Элизабет, епископ же меня не знает.

– Какая разница? Я бы рассказала ему все, что нужно.

– Иногда вы действительно кажетесь старой мошенницей. Я думаю, вы делаете это нарочно.

– Я так развлекаюсь. И ты иди тоже развлекайся. А я отдохну. И забери свою почту. И ответь на нее.

– Да, мэм.

«И подумай, – добавила Гарден про себя. – Подумай о переменах в своей жизни, и особенно о Джоне».

С момента, как она получила конверт с газетными вырезками, Гарден держала Джона на расстоянии. Она не хотела, чтобы его коснулся скандал, который она считала неминуемым. Паула Кинг достаточно рассказывала ей о флоте, чтобы понять, как губительно это может отразиться на карьере Джона. А Джон достаточно рассказывал о себе, чтобы она поняла: флот – его жизнь и всегда останется ею.

– Во время войны я пошел на флот, потому что хотел сражаться за свою страну, – сказал ей Джон. – Я думал, что потом вернусь к себе на ферму в Нью-Хемпшир и буду работать там, как все мои предки. Это хорошая трудовая жизнь, и я был бы ею вполне доволен, если бы не уехал. Но море взяло меня за душу. Море и флот. Когда я попробовал этого, все остальное стало казаться пресным. После войны я получил направление в военно-морскую академию, и вот я здесь – волей Конгресса офицер и джентльмен с погонами на плечах.

Джон принял заявление Гарден, что из-за предрождественской лихорадки в магазине у нее нет времени на аукционы, кино и ужины со спагетти. Ему не оставалось ничего другого, как смириться. А потом, в декабре, его вызвали в Нью-Порт для работы в какой-то двухмесячной программе, о которой он не рассказывал Гарден. Она сама не могла понять, почему так расстроилась, когда его не оказалось рядом во время суда. «Я же все равно ни за что не согласилась бы встретиться с ним, – думала она, – не стала бы даже разговаривать по телефону. Ни в коем случае не стала бы впутывать его во все это. Но он все равно был бы здесь, поблизости».

Теперь, в середине февраля, он наконец вернулся. И должен прийти к ней. Гарден говорила себе, что ей безразлично, увидит ли она его когда-нибудь. И ставила цветы в вазу на столе именно так, как нравилось ему, раскладывала на столе его любимый сыр чеддер и крекеры, сбегала наверх освежить косметику и надушиться.

– Есть кто дома?

Гарден сбежала по лестнице и бросилась в объятия Джона.

Вечер прошел как десятки предыдущих. Джон приготовил ужин, своего любимого цыпленка с карри, потом они пошли смотреть новый фильм киностудии «Маркс Бразерс», а вернувшись домой, сидели у горящего камина и разговаривали.

Но этот вечер был и совсем другим. Они говорили о себе. Гарден больше не нужно было молчать, не нужно было ничего скрывать. Джон знал о ее прошлом все самое худшее, даже хуже худшего, если поверил газетам.

Да, он всегда знал, признался Джон.

– В тот день, когда первый раз увидел тебя, я отправился прямиком в библиотеку разыскивать что-нибудь об Эстер Бейтман, и библиотекарша сказала, где найти подшивки газет с материалами о твоей свадьбе и разводе. Знаешь, Гарден, у меня в голове бродили те же самые скотские мысли, как у любого мужика, когда ему вдруг становятся тесны брюки. Я крутился поблизости, выжидая удобного момента. А пока крутился, понемногу узнал тебя. И понял, что ты совсем не такая, как я думал, как ожидал.

Совсем другая. Отважная, нежная и вдруг ставшая очень важной для меня. Добили меня, кажется, веснушки, когда ты наконец перестала быть такой невероятно совершенной, такой красивой, что казалась почти нереальной. Вот тогда я и смог влюбиться.

– И для тебя это не имеет значения? Все то, что я тогда сделала?

– Конечно, имеет. Не стану тебе лгать. Имеет значение, что ты была замужем, любила своего мужа. Имеет значение и то, что я знал женщин до тебя, а парочку из них даже любил. Но я искренне верю, что мы равны в этом отношении. Когда мужчина имеет богатый сексуальный опыт, говорят, что у него горячая кровь, и это звучит как похвала. Если то же самое делает женщина, ее называют испорченной, безнравственной. Это неправильно.

Гарден попыталась засмеяться:

– Сразу видно, что твоя сестра – борец за права женщин. Я придерживаюсь скорее викторианских взглядов – верю в двойную мораль и всегда буду испытывать стыд.

– Это пройдет. Самое главное, все уже в прошлом. Я не намерен рассказывать тебе о других женщинах и не собираюсь расспрашивать тебя о других мужчинах. Имеет значение только одно – что будет с нами дальше. Я люблю тебя, Гарден, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты согласна? Я буду хорошим отцом для Элен. Ты же знаешь, как я ее люблю.

Гарден с любовью посмотрела на такое знакомое и дорогое ей лицо. Коснулась светлых морщинок, бегущих от глаз к вискам, вмятинки на носу в том месте, где он когда-то был сломан.

– Я люблю тебя, Джон, – сказала она, – но не могу выйти за тебя замуж. Пока не могу. Не сейчас. Одна замечательная француженка сказала мне как-то, что замужество – самая трудная работа, какая только может быть, если, конечно, делать ее как следует. А я хочу делать ее как следует. Мне страшновато. В декабре мне исполнилось двадцать девять, а порой бывает такое чувство, будто я только-только начала расти. Дай мне немножко подрасти, ладно? Ты будешь терпелив, дашь мне время?