Возвращение в эмиграцию. Книга первая
Шрифт:
— У-у, сволочи!!!
С лестницы донесся дробный топот.
И последнее. Несколькими часами раньше этого посещения я принарядила Нику, взяла ее за руку и повела на Лурмель. Ни во дворе, ни в церкви никого не было. Послеполуденное солнце било в окна, горели свечи, теплились лампады. Знакомые лики святых по-прежнему строго смотрели на меня. Я приблизилась к иконе Серафима Саровского, перекрестилась, прошептала молитву. Потом подвела дочь к Божьей Матери. Ризы, не потускневшие от времени, играли бисером и жемчугами, переливались на свету. Моя девочка широко распахнутыми глазами смотрела на изумительную икону.
Мы уезжали из Франции 24 сентября 1947 года. Я прожила в эмиграции двадцать девять лет. Наши семьи распались. Дедушка, мама, тетя Вера умерли. Умер Сережин отец, бабушка. Его и моих сестер жизнь разбросала по разным странам.
Мы уезжали втроем. Сережа, я и наша дочь, так и не ставшая француженкой. Мы уезжали в Россию, где не осталось ни одного представителя наших фамилий. Мы не знали, где поселимся, в каком городе будем жить. Это было совершенно безразлично. Я родилась в Одессе, но Одессы не помнила. Сережа родился в Полтаве, но Полтавы не знал, его детство прошло в имении бабушки, в деревне. Мы ехали в Россию вообще и никуда — конкретно. Мы вверили наши судьбы неведомой, непонятной нам Советской власти.
В Париже у меня оставались девяностолетняя бабушка, тетя Ляля, Петя с женой и сыном, семья дяди Кости. Накануне отъезда мы пришли к тетке прощаться.
Во время бестолкового, сумбурного разговора обо всем и ни о чем бабушка попросила тетю Лялю принести ее рабочий мешочек с пуговицами. Тетка принесла мешочек, и бабушка принялась рыться в нем. Наконец нашла искомое, позвала правнучку. Та пошла к ней с горящими глазами в ожидании подарка.
Я сидела в глубине комнаты и смотрела, как Ника льнет к коленям прабабки, маленькой, усохшей старушки, одетой в черное платье, с генеральским значком у ворота.
Бабушка ткнула пальцем в ладонь с лежащим на ней темным кружком, стала что-то важно объяснять правнучке, а та смотрела на нее во все глаза и согласно кивала.
Я сидела среди скромной обстановки теткиной квартиры, где каждая вещь напоминала о прошлом. Диван, на который мы, великовозрастные кобылицы, грюкались со всего размаху, играя в глупейшую игру, где правилом было обойти всю квартиру, не касаясь пола. Оттого, наверное, многострадальный диван состарился раньше времени, был продавлен местами. На этом диване когда-то в дни оккупации лежал Петя и рассказывал, как он ехал через всю Францию на стареньком дамском велосипеде.
А на большом зеркале, отражавшем когда-то трех расшалившихся девочек в театральных жемчугах и бриллиантах, уже появились темные точки, знак старения. На вытертом линялом ковре когда-то во время Великого Исхода сидела среди разбросанных вещей тетя Ляля и сжимала в кулаке мраморного слоника.
Со стены, из рамы темного дерева, удивленно и весело смотрела молодая женщина с младенцем на руках. Младенец смешной, с хохолком на макушке, женщина — в первом цветении молодости. То были моя мама и я. Я зажмурилась и прогнала слезы, а тетка внимательно и жалостно глянула на меня.
— Вот, Ника, — донесся тихий бабушкин голос, — это называется гривенник. Это тебе на извозчика. Приедешь в Россию, станешь извозчика кликать, прабабушкин гривенник и пригодится.
И дочь побежала ко мне через комнату с зажатой в кулаке потемневшей монеткой.
— Мама, мама, а мне прабабушка денежку на извозчика дала!
У окна сидел Петя, сосал погасшую трубку и грустно кивал головой. Эх, бабушка, сколько лет ты хранила эту монетку? Пойди, разбери теперь, что там на ней, потемневшей, то ли орел двуглавый, то ли профиль царя — все стерлось.
Тете Ляле не сиделось. Бегала из кухни в комнату, потом обратно. Присмотреть за кипящим на плите прощальным угощением. Возвращалась, становилась у меня за спиной, обнимала и говорила, говорила, говорила, давала наказы, потом спохватывалась и со словами «Ах, у меня там все переварится!» убегала в кухню.
Через два дня на вокзале моя милая, моя постаревшая тетка уже ничего не говорила, а только плакала. Она знала, что расстаемся мы навсегда, и просила лишь об одном:
— Ты хоть пиши, если будет можно, конечно.
Она была далеко не уверена, что нам разрешат переписку.
Не отставая от меня ни на шаг в вокзальной толчее, с нами до конца была Настя. Последний осколочек нашей когда-то такой дружной и веселой компании.
В толпе провожающих было много знакомых, мы едва успевали раскланиваться. Издали помахал рукой Палеолог. На бегу, усталый, распоряжающийся отправкой, пожал Сереже руку Игорь Кривошеин. Суетился, выкрикивая через головы чьи-то фамилии, Левушка Любимов, известный в эмиграции репортер «Возрождения», некогда попавший в водоворот младоросской заварушки с нац-мальчиками. И он, и Кривошеин представляли теперь начальство в Союзе советских граждан. Все они собирались ехать в Россию с третьей группой на следующий год [58] .
58
В 1947 г. А. К. Палеолог, А. А. Угримов, И. А. Кривошеин, Л. Д. Любимов… всего 24 человека были высланы в Советский Союз за «вмешательство во внутренние дела Франции». В чем выражалось это вмешательство, никто из представителей власти конкретно объяснить не мог. Это было одним из проявлений начавшейся холодной войны.
Последние минуты уходили, каждая становилась прошлым. Вот уже дана команда рассаживаться по вагонам, вот уже и поезд дернулся, и Париж стал откатываться назад, назад… За стеклом на перроне уплыла и пропала крестившая меня рука тети Ляли. Мы поехали в новую счастливую жизнь. Так мы думали тогда, так мы верили.
На другой день произошла первая остановка. Даже не остановка, а конец первого отрезка пути. Мы прибыли в Сарбург. Здесь кончалась французская власть. И хотя это была всего лишь граница с Германией, и нам предстоял долгий путь через всю Европу, мы почувствовали себя под покровительством Советского Союза.
Нас разместили в светлых казармах, стали сытно кормить, никто никого не думал разлучать.
Потом начались проверки. У нас отобрали виды на жительство во Франции, выдали не имеющие никакого значения расписки. Но это никого не смутило. Надо — значит надо.
Потом начался досмотр вещей. Вот это уже понравилось меньше. Чемоданы раскрывали, но особенно не рылись. Нотной литературы у нас не было, про контрабандного Верлена я умолчала. Но вот открыли нашу корзину, еще раз настойчиво повторили, что именно запрещено везти, и главное:
— Нет ли у вас огнестрельного или холодного оружия?
У меня оборвалось сердце. Я везла, на самом дне корзины, дедушкину именную шашку в потертых ножнах. Все эти годы мама берегла ее как святыню. После маминой смерти шашка осталась у меня. Тетя Ляля уговаривала оставить, но я не послушалась, заупрямилась, взяла с собой.
И вот тут Сережа сделал непоправимую глупость! Растерялся он или его побудила к тому излишняя совестливость, — он сказал двум советским офицерам про шашку. Шашку немедленно затребовали.